Жатва душ 7. Ночь хищников

Интерлюдия Эдрик

Его звали Эдрик Гинто, ему было четырнадцать лет, и он умел ждать.

В деревне, откуда он был родом, рыбаки выходили в море затемно и часами сидели неподвижно, пока не придет рыба. Дядя Анхель однажды объяснил: кто ерзает — тот голодный, кто замер — тот сытый. Эдрику тогда было лет шесть, и смысл он понял по-своему, но правило запомнил. С тех пор ждать у него получалось лучше, чем говорить.

Сейчас он лежал в зарослях папоротника, вдавившись в мокрую землю, и смотрел на инопланетное чудовище, которое, как сказал Капре, называет себя скейр. Смотрел через просвет между стволами, стараясь не дышать.

Четырехрукая тварь остановилась в ста двадцати метрах юго-восточнее купола, за поваленным деревом, и возилась со своим оружием. Капре отобрал у другого скейра такое же и назвал его «Граммофоном». Что она там делает? Может, перезаряжает? В любом случае, серебристые конечности двигались быстро, после чего скейр переместился.

Следивший за ним Эдрик уже выучил ритм: после выстрела НЕХ замирала на полторы-две минуты, потом перемещалась и стреляла снова. Третий раз за последние двадцать минут.

На краю зрения запульсировал конверт с новым сообщением в клановом чате. Эдрик, не отрывая взгляда от скейра, скосил глаза и прочитал, что пишут соклановцы. Все обращались к нему.

«ЭДРИК БЛ… ТЬ…» — написал Сергеич и тут же добавил вторым сообщением: — «ВИРНИСЬ НА БАЗУ ЩИНОК!»

«Эдрик, ответь», — написал Макс. То есть, Макс-сан, как он потребовал от Эдрика себя называть.

«Эдрик, доложи свою позицию!» — коротко потребовал Тетыща.

Он только отмахнулся. Доложить позицию? Смешно — они же видят его точку на клановой карте, знают, что он рядом. Константин Бергман не позицией его интересуется, а проверяет, слышит ли Эдрик приказы.

Потому он никому и не ответил, даже Капре. Потому что если слышит и отвечает — тогда Денис скажет ему «вернись», и придется вернуться. А возвращаться нельзя, потому что Эдрик кое-что задумал.

Следующее сообщение было таким важным, что Эдрик перечитал его дважды.

«Слушайте все. Могу перехватить часть зомби, если кто-то свяжет скейра боем. Хотя бы на пару секунд. Не убить — отвлечь», — написал Денис.

Новость заставила Эдрика занервничать, сердце заколотилось так часто, что казалось, его грохот может привлечь внимание к убежищу. Эдрик аккуратно, чтобы не шевельнулась ни одна ветка, подтянул «Скорпион» и проверил магазин. Полный, двадцать патронов. Против твари это, наверное, как плевок, но Капре написал «отвлечь», а не «убить». Эх, сейчас бы магнитное ружье как у Виктории и Рамиза… Но босс закупал оружие только для боевого крыла, в которое, к огромному разочарованию Эдрика, его не включил. Но как так?

Сегодня Эдрик докажет, что Денис ошибался…

Стоило так подумать, как на призыв босса в чате откликнулся Макс-сан:

«Я могу».

«Лечись. Приказ», — отрезал Денис.

Эдрик усмехнулся, хотя усмешка получилась кривая — от неподвижности свело щеку. Макс-сан тоже хотел себя проявить, но Капре его не пустил. Капре никого не пустит, он всегда так: самое сложное берет на себя, а остальным велит сидеть. Потому и нельзя отвечать в чат — ответишь, и Денис скажет «назад», а приказ Капре Эдрик еще ни разу не нарушил. Проще не слышать.

Мысль была простая и ясная, как дно лагуны в штиль, причем никакая не героическая и не отчаянная, а обычная рыбацкая: сеть нужно выбирать в правильный момент, иначе останешься без улова.

В деревне Санта-Крус-де-Лагуна до Жатвы жили шестьдесят три человека. Это если считать с детьми и стариком Гальярдо, который последние два года не вставал с кровати. Рыбаки, лодочники, одна учительница, три продавщицы с рынка в Мабанлоке — ездили туда каждое утро на машине одноглазого Хосе Игнасио. Эдрик тоже ходил, только в другую сторону, на север вдоль побережья, к отелю «Калигайахан», где подрабатывал на кухне и таскал чемоданы туристам.

В день Жатвы он вернулся домой пораньше — повар отпустил.

Дядя в деревне не жил. Он приезжал из Мабанлока на старом мотоцикле, который чихал так, что куры разбегались за полкилометра. Мать Эдрика, Эмма, младшая сестра Анхеля, ставила на стол рис и жареную рыбу, отец доставал крепкое пиво «Красная лошадь», и дядя садился на веранде, откинувшись на пластиковом стуле, и начинал рассказывать.

Он работал охранником в каком-то складе на окраине Мабанлока — так, во всяком случае, считали в Санта-Крус. Но иногда, после третьего пива, дядя начинал говорить вещи, которые говорить не следовало. Смотрел на кого-нибудь из соседей и ронял:

— Гальярдо, тебе бы лучше не ездить в Мабанлок в следующую среду. Просто поверь.

Или:

— Лурдес, скажи мужу, чтобы больше не возил рыбу через Пуэрто-дель-Соль. Пусть идет через старую дорогу. Не спрашивай почему.

Мать отмахивалась. Отец смеялся и подливал шурину пива. Соседи переглядывались и крутили пальцем у виска, но дядю уважали: он привозил из города лекарства, чинил генератор, и однажды разобрался с тремя рыбаками с соседнего острова, которые ставили сети на их территории. Как именно разобрался — Эдрик не знал. Те рыбаки больше не появлялись в их краях.

Когда началась Жатва и родители Эдрика обратились и сожрали младшего брата, дядя Анхель оказался одним из тех, кому система дала статус чистильщика. Нулевой уровень, как и у Капре поначалу, но для человека, который и до конца света знал, как обращаться с оружием и людьми, этого хватило.

Анхель на рассвете ввалился в курятник, где затаился Эдрик, весь в грязи, с мачете и армейским рюкзаком, огляделся и сказал одно слово: «Бежим». Он был без мотоцикла — пришел пешком, по дороге из Мабанлока, часа четыре быстрым шагом, когда в деревне уже творился ад.

Из шестидесяти трех жителей деревни к тому моменту на ногах оставались десятка полтора, а остальные обратились и набросились на соседей в первые же минуты Жатвы. Сосед Альберто успел разрядить охотничье ружье в собственную жену, прежде чем его утащили. Дети кричали.

Эдрик тоже кричал, особенно когда на него накинулась мать. Еще громче, когда дядя Анхель снес ей мачете голову и крикнул собираться.

Спорить было некому и не о чем. Дядя Анхель забрал тех, кто мог двигаться, — четверых выживших, включая Эдрика — и увел их вглубь острова, к старым японским бункерам, оставшимся со Второй мировой.

Бункеры спасли. На два дня.

На третий бездушные нашли убежище. Четверо человек и один чистильщик продержались до вечера. Потом Анхель сказал:

— Я уведу их. Даже если помру, так хоть с пользой. А вы бегите к лодкам!

Он увел. Как — Эдрик не видел, потому что бежал, держа за руку маленького Карло. Крепкая Эсмеральда несла старого Гальярдо на спине, хотя, как потом поняли, Гальярдо уже не дышал.

Дядя Анхель не вернулся, а через неделю Эдрик узнал от одного из выживших, что тело дяди нашли в трех километрах от бункеров. Рядом с ним валялись девять упокоенных бездушных, сломанное мачете и пустой автомат.

Дядя Анхель умер с пользой.

Что случилось с Эсмеральдой и маленьким Карло, Эдрик мог бы рассказать, но не хотел вспоминать. Достаточно одного: к концу первой недели Жатвы из шестидесяти трех жителей Санта-Крус-де-Лагуна остался он один.

До «Калигайахана» он добирался двое суток, вдоль побережья, питаясь крабами и дождевой водой, и когда его нашли выжившие из отеля, они приняли грязного оборванца за бездушного и чуть не убили…

Воспоминание померкло, когда скейр сместился на двадцать метров ближе к куполу, и Эдрик насторожился.

Он осторожно пополз следом, на локтях, придерживая «Скорпион» у бедра. На этой дистанции тварь выглядела иначе, чем полчаса назад: стало видно, как подрагивают сочленения бронекостюма при каждом шаге, как серебристая кровь запеклась в царапине на колене — след от прошлого боя, — и как тихо, на грани слышимости, гудит излучатель во время перезарядки. Низкий, утробный звук, от которого ныли зубы.

Эдрик подумал о Капре. Не о лидере клана «Безымянный», не о чистильщике, а о том человеке, который в отеле «Калигайахан» бросил ему дубину. Не вручил торжественно, не произнес речь, не спросил, умеет ли мальчишка-нулевка драться.

Просто кинул, проходя мимо, и сказал: «Держи, пригодится».

И ушел. Эдрик тогда не знал русских слов, чтобы сказать нужное, и выдавил единственное, что пришло в голову:

— О-о, Деннис! — «Да, Денис!»

Капре не обернулся — наверное, не услышал, а может, услышал, но не придал значения. У него хватало забот, было не до филиппинского подростка с палкой.

А Эдрик стоял, сжимая дубину обеими руками, и смотрел ему в спину.

«Вот кто умрет с пользой», — подумал он тогда. Не «вот кто победит» или «вот кто спасет всех». Умрет с пользой, как дядя. А значит, надо быть рядом, чтобы, когда придет время, сделать то же самое. Ведь хуже нет, когда ты бесполезен. Даже если мир сыпется ко всем чертям.

Он потом так и не сумел объяснить это Денису, да и не пытался. Капре бы не понял.

Скейр снова остановился.

Эдрик замер. Рыбак внутри него моментально перехватил управление телом, и пальцы, лежавшие на цевье «Скорпиона», расслабились. Дыхание стало плоским, неслышным, как тогда, на лодке.

НЕХ присела за поваленным стволом и вытянула две верхние конечности, перезаряжая — или что она там делала? — оружие. Нижние уперлись в землю. Вытянутая клещеподобная голова медленно повернулась влево, вправо — фасеточные глаза под козырьком шлема блеснули тусклым светом.

Эдрик уже запомнил это движение и что оно значит: скейр проверяет обстановку перед выстрелом. Значит, у него примерно полторы минуты.

Восемьдесят метров — далековато для «Скорпиона». Стыки хитиновых пластин на шее оставались единственным уязвимым местом, которое он разглядел за время наблюдений. Полоски незащищенной кожи (если это кожа) между сегментами бронекостюма, шириной, может, в палец. Нужно ближе.

Эдрик пополз. Не быстро и не медленно, а так, как учил отец: «Ты — корень. Корни не торопятся, но они везде». Локти… колени… живот… и папоротник смыкается за спиной, будто его никто не раздвигал. Набитый 35-й уровень помогал — окрепшее и повзрослевшее тело двигалось быстрее, чем должно было, без усилия, без шума.

Шестьдесят метров.

Пятьдесят.

Сорок.

На сорока он остановился. Ближе нельзя — врожденное чутье опасности зазудело в затылке.

Перезарядка излучателя заканчивалась. Нижние конечности четырехрукого напряглись — через несколько секунд он встанет, переместится и выстрелит по куполу.

Сейчас.

Эдрик встал на одно колено, вскинул «Скорпион» и дал длинную, на весь магазин, очередь в стыки хитиновых пластин на шее. Двадцать патронов — двадцать тупых ударов по инопланетной броне, которая выдерживала попадания крупнокалиберных пулеметов.

Впрочем, Эдрик и не ждал, что пробьет. Ему было достаточно, чтобы скейр повернулся.

Скейр повернулся, его вытянутая, клещеподобная голова развернулась на сто восемьдесят градусов, и следом за ней вывернулась верхняя пара конечностей. Корпус остался на месте. Так поворачивается богомол, только этот богомол был ростом два с половиной метра и бронирован с ног до головы.

В чат посыпались сообщения, что какие-то бездушные начали разбредаться от купола, и Эдрик ухмыльнулся:

— Иди сюда, билят!

Скейр двинулся к нему.

Эдрик отбросил пустой «Скорпион» и потянулся за спину к «Запасной дубине». Той самой, которую когда-то Капре скрафтил для него, и которую он не хотел менять на что-то иное. Не потому, что собирался сражаться — против 129-го уровня инопланетянина это было бессмысленно. Просто умирать с пустыми руками не хотелось.

Удар пришел снизу — выстрелила одна из нижних конечностей с шипом на сгибе, Эдрика подбросило, и мир перевернулся: джунгли, небо между ветками, зеленое и синее, пятна света на листьях. Очень похоже на небо над Санта-Крус-де-Лагуна, если лежать на дне лодки и смотреть вверх через кроны пальм.

«Билят», — подумал Эдрик. Словечко, к нему прилипшее намертво. Ничего лучше в голову не пришло, да и не успело бы.