От дела не отрывать!

С ОБРАЗОВАНИЕМ

Давненько закончил училище Гунчо Карабойкин, но до сих пор шляется по деревне и ни за какое дело не принимается.

— Мне, — говорит, — с моим образованием бояться нечего. Мне заботы мало, — говорит. — Куда ни захочу, везде устроюсь.

Ходит по посиделкам, балбес, пляшет хоро, режется в карты у Марина в пивной, и горя ему мало, что мать рвет траву по обочинам и мешки таскает, какие иному ослу не под силу.

Так прошла одна зима, за ней другая и началась третья. Не осталось у них с матерью ни гроша за душой, и дом опустел, как заброшенный. Да и мука почти кончилась.

— Вот и вся мучка, — говорит мать и вздыхает. — Что видишь, то есть, а больше нету. Хорошо, если хватит до успения, а как съедим ее, что будем делать, — не знаю.

— Не бойся, — говорит Гунчо, — мне с моим образованием…

— Пропади оно пропадом, твое образование, сынок, три года мне про него толкуешь, а за работу не берешься. Какой от него прок? Вот дядя Васил может тебя пристроить, — хватит на кусок хлеба; пошел бы да попросил его! Вчера мне встретился на мосту и говорит: «Пусть Гунчо зайдет в общину». Ступай попроси его, похлопочи!

Задумался Гунчо, опустил голову и отправился к помощнику старосты.

— Так и так, дядя Васил, говорил ты вчера с мамой насчет меня. Может, найдется для меня какая работенка, потому что у нас дома и муки уже не осталось.

— Найдется, племянничек, — отвечает дядя Васил. — По закону, так сказать, положено отчислить со службы дедушку То-тю, того, что за быками ходит, и назначить человека с семиклассным образованием. Знает свое дело старик, и неохота мне его отчислять, но таков порядок, ничего не поделаешь. Думал я, думал, и вроде, кроме тебя, нет никого, кто окончил бы семь классов. Назначим тебя, но ты смотри в оба, дело делай и не болтайся по хоро и посиделкам; со мной, так сказать, шутки плохи! Начнешь отлынивать — моментально уволю!

— Эх, дядя, — обиделся Гунчо, — разве такая работа по мне? До чего мы докатились? Я, человек с таким образованием, с таким цензом, столько лет науки изучал…

— Не я это выдумал, закон так говорит. Если не нравится — поезжай в Загору и стань архиереем, а хочешь — мотайся по посиделкам, пока усы не отрастут до полу, а мать пусть ходит неприкаянная по деревне. Заладил: образование, образование — вот и покажи образование! Для такой службы и предусмотрен человек ученый, вроде тебя. Если бы не так, я б о тебе и не вспомнил…

Вышел Гунчо из канцелярии, тряхнул головой и пошел к Марину играть в карты.

Прошло недели полторы, мука кончилась; мать Гунчо стала запираться в погребе и плакать там, как по покойнику. Гунчо снова призадумался. И так и эдак прикидывал, наконец махнул рукой и пошел на работу. «Перебьюсь как-нибудь зиму, — думает, — а весной уйду, устроюсь чиновником в городе. Мне с моим образованием…»

— Не обижай скотинку, парень, — напутствовал его дядя Васил. — Тут дурака валять нельзя. По утрам, до пастухов, будешь задавать ей корм. Два раза в день будешь носить ей воду из источника, будешь ее чесать, навоз отгребать, чтобы всегда чисто было, а сено соскребай крюком, со всех сторон стога, не дери руками все из одного места. И берегись черного быка, потому что он, так сказать, рогами помахивает! Легально похаживай возле него — быки не овцы. Кровь у них бешеная. Неизвестно, что им в голову взбредет. Скотина наша, деревенская. У всех на виду будешь. Дедушка Тотю ходил за ними, как за детишками, души в них не чаял. Смотри в оба, так сказать!

Приступил к работе Гунчо, сердитый такой, нахмуренный. Не по душе пришлась ему эта служба. К тому же приятели насмехаются. Однажды стал он распутывать повод у черного быка, наклонился над ним и не стерпел — ведь как-никак с образованием, прикрикнул на быка и обругал его. Бык фыркнул, взмахнул головой, ткнул Гунчо в рот левым рогом и распорол ему щеку до самого уха так, что коренные зубы показались.

Что делать? Прибежали писарь, староста, мужики, рану поливали ракией, присыпали солью и черным перцем — ничего не помогает. Тогда дядюшка Васил и говорит:

— Ничего не выйдет, тащите его скорее к бабке Дене!

Привели его к старухе, повалили на крыльце, как вола в кузнице, одну руку держит дядя, другую — писарь, а на ноги сели дед Коста и Иван Горилла. Нацепила баба Дена очки, вдела в иглу навощенную суровую нитку и приступила к операции.

Бой баба — одно слово! Ухватила Гунчо за голову, стянула края раны и давай пырять штопальной иглой, будто рваный карман зашивает.

Тычет себе иглой и хоть бы бровью повела, а Гунчо хрюкает нутром, как хряк, и пот течет у него по вискам. Зашила его Дена, завязала узелок, помазала сверху целебной мазью, и дело с концом!

Золотые руки у бабки Дены, браток! За одну неделю срослась щека, как будто ничего и не было; зажило как на собаке… Правда, шов она немного перекосила и верх завернулся так, что передний зуб стало видно, но это уж не в счет! А вообще-то один шрам остался, пустяковая царапина, и ничего больше.

Бросил службу Гунчо Карабойкин, снова задрал нос и опять стал шататься по деревне. Где двое соберутся — он третий.

— Не годится так, парень!.. Неладно ведешь себя, так сказать! — журит его дядя. — Мать твоя по чужим людям прислуживает, а ты целыми днями из лавки в лавку слоняешься… Нельзя так…

А Саби Врун стоит сзади, смотрит на носок левого царвула, подмигивает и бормочет себе под нос:

— Чем ему плохо — парень с образованием… стоящий, значит. А теперь и подавно — еще один диплом прилепил ему бык на щеку… Не беспокойтесь. Он не пропадет!..