От дела не отрывать!

НОМЕНКЛАТУРА

Было время, когда у Лалю Паличолки была новая-новехонькая пролетка, пара гнедых с колокольчиками и бубенцами, и возил он солидных седоков до Загоры, Габрова и Калофера, а чаще всего — к Туловской станции. Пролетка была широкая, мягкая, удобная. Если нужно было, до пяти человек усаживал он сзади и одного на облучок, а иногда и сразу по десяти евреек, которым хотелось подешевле, возил до минеральных ванн. Неплохо зарабатывал Лалю и сводил концы с концами, но вот железную дорогу протянули до самого города, развелись автомобили, и все пошло кувырком. Целыми днями загорал Лалю на площади, можно сказать, совсем без дела. Приуныл и он и лошади. Вскоре один из гнедых издох от голода, а от тоски по товарищу умер и другой. Пролетку поставили под навес, курам вместо нашеста, и у Лалю вовсе руки опустились.

Полтора года слонялся он по кофейням, оборвался, отощал, опустился — да что поделаешь, если нет работы! Но спасибо его дяде, дай бог ему здоровья.

Сколько просьб, поклонов, ходатайств ему стоило, но в конце концов устроил он Лалю кладовщиком на строительство подбалканской железной дороги. А Паличолка, всем известно, человек грамотный, можно сказать, интеллигентный: три года в девятом классе сидел и еще год просидел бы, но призывная комиссия не согласилась и перевела его в солдаты.

Поступил он на склад, значит, и пошло у него дело, будто с малых лет такой работой занимался, но как знать простому смертному, откуда свалится ему на голову беда?

Сам метет склад, чистит, наводит порядок, раздает рабочим и мастерам двенадцатиметровые рельсы типа РПШ или восьмиметровые типа ЦСВ, выдает молотки, кирки, подкладки, трамбовки, связки, болты, костыли, топоры, лапы, съемники, торцовые ключи, грабли, ломы, сигнальные фонари, кисти для осмаливания, заряды, фитили, капсюли и прочее и прочее. По ведомости выдает, то есть записывает все, и работа льется, как песня. Отпустит рабочих, проверит кое-что по складу, соберет бумаги и, если, к примеру, участкового инженера нет, выйдет на час-другой передохнуть и промочить горло в корчме у Косю. Дело житейское!

И что ты думаешь, приходит как-то из главного управления строительства письмо…

Письмо как письмо, не впервые ему приходилось письма получать, но как прочитал он его раз, другой, от одного словечка у него в горле пересохло и волосы стали дыбом, как говорится, до корней.

Посмотрел Паличолка на это проклятое слово, прочел его еще раз и еще раз, но так и не уразумел его значения.

«Ну и ну, — подумал он, — свалилась же такая беда на мою голову! Но-мен-кла-ту-ра… Но-мен-кла-ту-ра!.. Сколько учился в свое время, с какой только интеллигенцией за столом не сидел, а такого длинного да путаного слова не слыхал. Тьфу, чтоб ему провалиться! Что бы это значило? Чего этим хотят сказать? И на участке никого нет: ни инженера, ни счетовода. Да если б и были тут, — думает он, — спросишь и сразу выдашь свою необразованность! Что тогда обо мне скажут?»

Думал он, думал, повторял это словечко и умственно и вслух, пока голова кругом не пошла, запер склад — и в корчму к приятелям.

— Ты что пригорюнился, как прогоревший торговец? — спрашивает его дядя Ко-ста Шерстяник.

— Брось, — говорит, — не до разговоров. Такая тоска, что сердце ни к чему не лежит!

— Расскажи-ка, расскажи, — проверещал Динко Пищик, — не таи. Расскажешь, на душе станет легче, и угостишь нас.

Рассказал им Лалю от начала до конца про письмо, и как дошло дело до хитрого слова, все трое задумались. Сидят за столом, не пьют, не говорят и к закуске не тянутся.

Сам понимаешь, приятельство, старая дружба, каждому хочется помочь, но не тут-то было!

— Номен… номен… номеннн… — заладил с серьезным видом Коста Шерстяник. — Было бы, к примеру, «номер», сразу бы сказал, что это значит. Но оно, окаянное, с «н» на конце. Номен-кла-тура!.. Длинное, дьявол! Европейское слово. Туман! Сущая загадка!

— Кла-тура… кла-тура… тура… Эй, Лалчо, а не в насмешку ли это написано, а? — подхватил Пищик. — Уж не намекают ли, что ты сидишь на складе, ничего не делаешь, а деньги получаешь? Тура!.. Вытурить тебя хотят… От слова турнуть.

— Замолчи, дубина! — огрызнулся Паличолка. — Ничего не делаю! Иди ты побездельничай! У меня в мозгах замутилось от этой работы, а он — вытурить…

— Я не в обиду, а к примеру… — заморгал Пищик. — Я только к слову… И так можно понять.

— Как же — поймешь! Выхватил конец и гадает. Разве так делают? Это все равно что меня назвать Чолка вместо Паличолка. Разве это одно и то же? Одно просто Чолка, а другое тоже Чолка, но паленая. Есть, значит, разница. И ты лучше не суйся не в свое дело.

Долго спорили наши грамотеи и к полуночи закрыли собрание, ничего не решив.

На следующее утро Лалю открыл склад, а как роздал инструмент, тотчас повесил замок и, не глядя ни на дождь, ни на ветер, пустился прямо к попу Костадину.

— Батюшка, — взмолился он с порога, — ты наш отец родной и мать родная, но это слово я должен узнать и выполнить приказ, пока инженер не явился, иначе, — говорит, — мне жизни не будет.

Долго жевал поп это слово, перевертывал во рту, как сухую корку, пощипывал бороду и наконец пробормотал:

— Не славянское это слово, сынок, нет такого в церковных книгах! И не нравится мне оно. Наверно, протестантское, а от протестантов я и твердого знака не хочу слышать. Не спрашивай меня о таких нечестивых вещах. Не знаю.

Дядя Марин, пенсионер, даром что бывший налоговый инспектор, два дома имеет, сын у него главный учитель и может вмиг сложить столбик чисел в две пяди длиной, — и он не растолковал это слово.

— Не мое это дело, милый. Рад бы тебе услужить, — говорит, — да не могу. Тридцать семь лет дня не пропустил, чтоб две газеты от корки до корки не прочитать, но такого раскоряченного и дурацкого слова не встречал. Наверно, перепутано там что-нибудь. Не такое оно, как ты говоришь.

Паличолка совсем отчаялся, нос повесил и не знает, что делать.

Вечером заглянул к Конкилевым, старого учителя Матея спрашивал, жену к гадалке посылал, всю ночь по всем ученым соседям ходил, но все только плечами пожимали, а толком ничего не сказали.

Пришел домой он только на рассвете, промокший до костей. Жена проснулась, разожгла огонь, он посидел у печки, но, видно, здорово его прохватило — зубы у него стучали, как швейная машинка. Потом его совсем развезло, в жар бросило, и грохнулся он ничком на постель. Навалила на него жена все одеяла, чай вскипятила и два горячих кирпича приложила, один к ногам, другой к животу, а он стонет, мычит и временами это слово повторяет, словно в бреду. Когда утром жена его раскутала, глядь — а он уже вытянулся, будто скалку проглотил, и руки окоченели, как костяные.

Уморило его это слово, э-эх! Угробило какое-то никудышное еретическое слово! Не мог человек ни понять его, ни списка сделать — и вот вам!