От дела не отрывать!

ПРОМАШКА СТАРЕЙШИН

Дако с детства был никудышным человеком. Когда остался сиротой, понесло его в Румынию да Молдавию, долго он скитался, совсем было вестей не подавал, как вдруг однажды летом вернулся, оборванный, как цыганская сума, но в высокой овчинной пастушеской шапке. Стал он слоняться по деревне, словно чокнутый, за дело не берется и в дорогу не трогается. Взяли тогда его в оборот близкие и родственники, особенно Костадин, дядя по матери, и быстренько женили на Стане Тряпкодимовой, пусть, дескать, ковыряет отцовский тощий пустырь, да и над домом все ж труба дымиться будет. То ли притомился тогда Дако, то ли опостылело ему скитаться по чужим землям, но он не стал упираться. Сыграли наскоро свадьбу, дядя подарил ему бесхвостую корову, продали часть земли и купили вторую; с кого полоз, с кого — колесо, и стал Дако домовладельцем. Просидел он осень, просидел и зиму, но как повеяло весной, зацвели цветочки, заворошил ему чуб ветер с моря, снова потянуло его вдаль. Зимой глаз от царвулей[5] не подымал, а теперь стал по верхам глядеть, выше тополя, что во дворе хаджи Дончо растет, и вот однажды ночью вылез, как суслик, из-под одеяла так, что Стана и не почувствовала, закинул суму за плечо, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу.

Девять лет прождала его горемычная жена. Девять лет, одинокая, как кукушка, хлопотала по хозяйству и все надеялась, но даже весточки не дождалась, и последняя надежда у нее угасла. Как ни говори, живое существо, тем более, молодуха — один заглядится, другой словечко закинет, а всякая душа обману поддается. Да и какая женщина устоит перед окаянным загорцем, которого нелегкая занесла в нашу деревню! До чего отчаянный, и такой пакостник, браток, что другого такого не сыщешь. Глядишь, тут подожгли кучу веток для скота, здесь — собаку повесили, там на посиделках дело до драки дошло — всюду он заводила. И хитер, дьявол, ловчит-мудрит и никак в капкан не попадается.

Стал он увиваться ужом возле Станы и не мытьем взял, так катаньем, но, прости за выражение, сладилось у них дело. До чего же он, пройдоха из пройдох, закрутил и приворожил ее: вскинула голову бабенка, взыграла, повязала белый платочек, будто заневестилась! И язычок у ней оказался — слова поперек не скажи! А скажешь, сразу под корень срежет.

— Стана, милая, — говорит ей бабка Вида, — молва пошла по деревне худая, и староста собирается прийти к тебе потолковать. Берегись, родная, не позорь свой дом и род с этим окаянным загорцем!

Стана только головой тряхнула.

— Пусть приходит, бабушка, хоть сам поп! У меня все прибрано, подметено и постлано, только гостей не хватает. — И смеется во все горло.

На заговенье перед великим постом Стана пропала с глаз. Сидит дома, не выходит; говорят, больна, занедужила. Не прошло и месяца, как пронесся слух, что она родила мальчишку. Вся деревня остолбенела. Ну и ну! Грех какой — не к добру! Такого позора не случалось еще у нас.

Собрались все наши старейшины, пришел хаджи Дончо, Драган Чакыр, Генчо Кунин, пришел и староста. Заперлись в общине и стали мозговать, что делать.

— Так этого нельзя оставить, — начал староста. — Надо все уладить по закону. А то начнут все рожать, кто когда захочет.

— Если не выдадим замуж эту мокрохвостку, эдак-то, три года ни капли дождя не будет, — говорит Чакыр. — Надо разыскать отца и обвенчать их, эдак-то! Иначе, одним словом, безотцовщина! Кто знает, какую кару нашлет на нас господь!.. Без отца нельзя, так-то, эдак-то…

— Отец-то известен, но попробуй обратай этого загорца, такие в капкан не попадаются, — добавил хаджи Дончо.

— Очень просто! Пойдем все к Стане на дом, заставим ее признаться, приведем под стражей висельника и силой заставим жениться!

Поднялись старейшины во главе со старостой и степенно зашагали к Стане. Вошли во двор, а она встречает их, руки в боки, у порога.

— Так и так, хозяйка, — начал нерешительно староста, — что стало, то стало, назад не вернешь. Человек, пока жив, грешит. Но вот пришли мы услышать от тебя, кто отец, и уладить дело по закону. Дако, видно, не вернется, да и годы прошли, кто знает, жив ли он. Давай обвенчаем вас с этим, будешь себе жить спокойно, и перед людьми тебе не стыдно будет.

— Блудствовала ты, эдак-то, блудствовала, — ехидно подхватил Чакыр, — господь тебе воздаст сполна, но зачем всей деревне страдать? Либо града ждать, либо засухи? Скажи напрямик, эдак-то, исповедуйся перед нами, а мы все устроим, как положено.

— Так, Станка, так, — промолвил хаджи Дончо, — скажи, от кого ребенок, а остальное мы на себя берем!

А она, проклятая, видно, подучил ее загорец, заложила руки за спину, выставила грудь, задрала голову, да как начнет:

— От вас ребенок, староста! От тебя, от деда Чакыра, от хаджи Дончо! Слышите? Ото всех вас, что приплелись в мой дом средь бела дня незваные, нежданные!.. Сколько лет я, как рабыня, мучаюсь, и никто не позаботился спросить — сыта ли я, обута ли, женщина я или собака!.. Ваш ребенок!.. Так и знайте!.. Вот сейчас побегу по деревне и буду кричать во весь голос: ваш ребенок, ваш!..

Не успела она выговориться, как двор опустел. Пустились наши старейшины бежать куда глаза глядят. Староста сам не заметил, как оказался на лугу возле Тунджи, Генчо Кунин прошлепал через ручей и забился в рощу, хаджи Дончо залез в подвал под своей лавчонкой и стал бить земные поклоны, а дед Драган Чакыр, которого бабка что ни день, то бьет смертным боем, совсем спятил, бежит на кладбище и жалобно причитает:

— Хоть бы подумал про такое… И в голову не приходило… Почитай два года даже мимо ворот не проходил… Вот те крест… Крест божий, эдак-то… — Он торопливо, истово крестился, а сам бежал все дальше и дальше.