От дела не отрывать!

ЗУБНОЙ ВРАЧ

А нам в нашей деревне запросто рвет зубы Станчо Глухарь. Кабинет у него во дворе под грушей-скороспелкой, а кресло — чурбан, обыкновенный чурбан, на котором он колет дрова. Сидеть на нем удобно, а по бокам остались два сучка, за которые хватаются больные, когда почувствуют критичность. Инструментов у Глухаря не так уж много. Одни только клещи, но как взглянешь на них, сразу язык к гортани прилипнет и боль лаконически как рукой снимает. Килограмма три с половиной старых подков ушло на эти клещи. Ферад-кузнец сделал. Как сядешь на чурбан, разевай рот вовсю, чтоб кулак пролез, не меньше. Иначе не влезают. Клещи и баклажка с ракией, величиной с небольшую черепашку, вот и весь его инструмент. Но горло у баклажки заткнуто соломинкой, чтоб не уходило слишком много ракии. Потому что как-то раз он вытаскивал коренной зуб у Дянко Пекаря и дал ему хлебнуть, чтоб прижечь больное место, а тот прилип к баклажке и высосал ее всю до дна. Недели не прошло, и снова к нему явился — рвать здоровый зуб, лишь бы опять к баклажке приложиться. Но Глухарь тоже не промах и заткнул баклажку соломинкой. Старался Дянко, тянул, сосал, щеки провалились, как птичьи гнезда, а соломинка лишь по капельке пускает!

В другой раз пришел к нему Лалю Щеколда — в шинели среди лета, а голова тряпками замотана, как грушевый черенок после прививки. Размотал ему Глухарь голову, посмотрел, а больной скулит, и щека у него раздулась, будто он во рту облупленное яйцо держит. Усадил его Глухарь на пень, велел покрепче ухватиться за сучки, принес из овина клещи, отер их о пояс и говорит:

— Разевай рот!

Разинул рот Лалю, Станчо засунул туда руку, щелкнул ногтем по зубу и спрашивает:

— Этот зуб болит?

— Не знаю, — отвечает Лалю. — Вся щека болит. Наверно, этот.

Наставил Глухарь клещи, поднатужился и протащил больного вместе с чурбаном до самых ворот, но зуб-таки вытащил. Дал ему баклажку сполоснуть рот, Лалю очухался немного и только собрался идти, как у него опять зуб задергало.

— Станчо, браток, — заохал он. — Опять болит!

— Да что ты!

— Болит, тебе говорю! Видно, соседний стреляет!

Снова наставил Глухарь свои огромные клещи, вытащил и соседний зуб. Не успел Лалю вернуться домой, как опять взвыл от боли. И только когда вытащил и третий зуб, полегчало человеку. Спроси их сейчас, который из трех зубов болел, ни тот, ни другой не скажут.

И дяде Кыню прошлой осенью тоже досталось. Ходил рвать корень. Долго возился и примерялся Глухарь, но с третьего раза вытянул. У дяди Кыню аж под языком пот выступил. Дал ему Глухарь баклажку и говорит:

— Хлебни немного, наклонись на правую сторону, подержи ракию на больном месте, чтоб прижгло, и потом выплюнь.

Потянул дядя Кыню из баклажки, а соломинка покривилась и не пускает. Сосет бедняга изо всех сил, баклажка пищит, как полудохлый цыпленок, и по-прежнему ни капельки. Отвернул он тогда пробку, хлебнул как следует, наклонился на правую сторону, подержал, подержал, пока не стало жечь, и со вкусом, мелкими глоточками проглотил.

Глухарь поглядел на него с удивлением.

— Чудной ты человек, Станчо, — сказал ему дядя Кыню, — разве можно столько ракии выплюнуть? Лекарство ведь это, не капустный рассол! Такое богатство лить, как помои! Вот проглотил, и в брюхе теплей стало. А ты говоришь — выплюнь!

Так нас лечит Станчо Глухарь. По два лева за зуб берет, но и за три яйца может. А если сам принесешь ракии, то и без денег рванет две-три штуки, просто так, ради искусства.

А когда у самого заболят зубы, сам и рвет. Но то было раньше, теперь он уже не решается, потому что однажды собрался рвать клык, поднатужился изо всей силы и вырвал, но сломал при этом два передних и теперь не может сказать «утка», а говорит «уфка».