От дела не отрывать!

ТРЕТИЙ ВЕК ДО РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

Так гласила надпись на двери чердачной комнаты, которую дядя Марин, старый рассыльный, одновременно исполнявший обязанности секретаря и библиотекаря при читальне, открыл перед пестрой группой посетителей, среди которых было несколько столичных архитекторов, художников, дам и один ассистент по истории из университета.

Дядя Марин уже много лет встречал и провожал озорных школьников, экскурсантов из городов и деревень, часто замещал заведующего музеем, учителя местной прогимназии, и усвоил от него все тайны глубокой древности. Встав перед открытой дверью, он скомандовал по-фельдфебельски:

— Вытирайте ноги! Руками ничего не трогать! Смотри и не трогай!

Посетители безропотно подчинились строгому, но справедливому приказу, вытерли ноги о лоскут шерстяного одеяла, прибитый у порога маленького Лувра, и стали робко, поодиночке, проходить в низкое полутемное помещение.

— Сними шляпу! — снова скомандовал заросший по угли бородой жрец искусства уткнувшемуся в какую-то старую икону художнику. — Тут святое место, а не что-нибудь! Уважение надо иметь!

Посетители, перешептываясь, по одному, по двое на цыпочках разошлись по комнате, разглядывая выставленные в рассохшихся и покосившихся шкафах экспонаты.

— По порядку, по порядку! — снова послышался окрик. — Разбрелись в стороны — так ничего не поймете! Идите все ко мне! К первому шкафу! Я буду вам рассказывать, а вы только слушайте и смотрите.

— Но мы и сами, так сказать… — робко заметил кто-то.

— Никаких «мы сами»! А я для чего здесь? Порядок должен быть. Порядок и последовательность!

Посетителям снова пришлось повиноваться.

Дядя Марин поправил воротник куртки, шмыгнул носом и начал:

— Вон тот здоровенный кусок — черепица. Восемьдесят три сантиметра длиной и сорок два шириной посередине. Нашли ее, когда ремонтировали городскую баню. Здоровенная штуковина. И в софийском музее такой нет. Упадет с крыши, ахнуть не успеешь, как проломит голову. Старинная работа — римская. Третий век до рождества Христова. Рядом с ней горшок с двумя ручками. Но не для фасоли, потому как донышко снизу узкое и может кувырнуться. Говорят, для цветов. Разные там озготы и везготы употребляли. Тоже с того времени. Все остальное в шкафу — черепки. Тоже старые, но не важные. Дальше: в этом шкафу браслеты, кольца, пряжки, серьги и всякая всячина. Одним словом, женские побрякушки. Вон то колечко с красным камешком я подарил. Нашел его, когда перекапывали под виноградник пашню возле Узкой дороги. Старинная вещь. Фараонская. Тоже третий век до рождества Христова.

Дальше увидите ягненка с тремя ногами. Заспиртованный. От овцы Христо Ковшика. Помер в канун богоявления от сибирской язвы. Бабка Фота его лечила, но, видно, обозналась. Подумала, что пустяковая хворь, мазнула голодной слюной с белой золой, а оказалось совсем не то! И овца тоже околела. Только ягненок сохранился на память. Антика. Старинная штука.

— И ягненок тоже из третьего века до рождества Христова? — спрашивает ассистент по истории.

— Нет, но тоже старый. Я был тогда мальчишкой, продавал лепешки и всякую всячину в пекарне у Тачо. Давным-давно было. Вы еще под стол пешком ходили… Возле ягненка ребенок о двух головах. Смотрите, как съежился в банке. Доктор Влаев подарил. У него в больнице родился, а кто мать, так и не сказал. Игра природы, одним словом. Сверху, на полке, беленькое — гнездо. Птичье гнездо. Глубокое, как чулок, и на ощупь мягкое. У нас таких нет. И птичек таких нет. Похожи на удодов, но поменьше. Живут в теплых странах, там, где гроб господень, но и там, говорят, кончаются, потому что арапы их едят. Едят все подряд — и птичек и гнезда.

В углу напротив — иконы. Самая важная — святой Харалампий, потому что помогает от чумы, но турки выкололи ему глаза. А вот та большая икона — греческое озорство, насмешка! На коне святой Димитрий Солунский, а внизу, у него под ногами, убитый царь Калоян. Из старой церкви взяли. Мерзость! Святотатство, одним словом! Наш святой и нашего же царя убил, — так греки разрисовали, — а мы молимся на него и прикладываемся как дураки сто лет подряд. Дальше: ножи, пистолеты, ключи, замки, ножницы и всякая всячина. Старое оружие. Третий век до рождества Христова. А здесь в пузырьке просо. Первое просо с участка, который община подарила читальне. Добротное зерно. На память, одним словом, о первом посеве.

— Пятый век до рождества Христова, — замечает художник, вглядываясь в надпись на одной картине.

Дядя Марин сердито оборачивается, подходит к художнику, оттягивает его за полы в сторону и говорит строго и назидательно:

— Так картины, парень, не смотрят! Издалека надо! Аж отсюда, с середины! Воздушность надо соблюдать!.. Наверху на стене, — продолжает неутомимый старый чичероне, — картина «Взятие Плевны и сдача Осман-паши». Ранен, окаянный, потому и поддерживают его двое аскеров по бокам. Пожелтел, как дыня. Дело не шуточное! Смотрите, как глядит на него генерал Скобелев, прямо прожигает глазами. Герой! Молодец, одним словом! Рядом Райна — княгиня болгарская. Говорят, что она из Панагюриште, но это неправда. По материной линии она из нашего города. Из нижнего квартала, из рода Колисуковых. Чуть подальше царь Шишман. Здесь только лик его, а могила в двух часах езды от города. На кургане возле Гуглевцев. Так и называется до сих пор «Шишманец». У него есть и другие могилы в разных местах, но те ненастоящие… А теперь в маленьком шкафу поглядите на старинные деньги. Есть от царя Соломона, от царя Дария, от царя Трояна, с козьими ушами, и другие, всякая всячина. Вот это очень дорогая монета, медальон называется. Нашел ее Ганю Малыш на Сторожевом кургане в виноградниках. Старинная штука. От царя Лютого. Лютый Север его зовут[8]. Тоже третий век до рождества Христова. А те, дырявые, — константиновки; есть у нас и золотые, но мы их припрятали, потому что всякое бывает.

— А вот эти, серебряные? — спрашивает кто-то.

Дядя Марин поправляет воротник и разъясняет:

— Эти самые важные. Из-за этих-то монеток и пропала Исусова голова. Это серебреники, за которые Иуда предал его фарисеям. Тридцать штук получил, разбойник окаянный! Семь штук здесь, у нас, настоящие! От римского царя Октавиана. Октавиана Августа Первого. — Оглядев свысока посетителей, дядя Марин прокашлялся и добавил твердо и уверенно: — И они тоже третьего века до рождества Христова.