От дела не отрывать!

ЗА УПОКОЙ ДУШИ

Чего уж говорить о тактиках, методиках и разных там пропедевтиках! Учат их, учат, а потом каждый действует по-своему, как ему удобней. Вот, например, учитель химии Висельников не успеет войти в класс, а ученики уже сидят по местам, как гвоздями прибитые. И тишина, тишина, тишина — можно сказать, полутон кто издаст, и то слышно будет. Откроет он дверь, приостановится, оглядит класс поверх очков, как факир, когда гипнотизирует, подойдет после этого к дежурному, отвесит ему хорошую затрещину, хлопнет вместо приветствия журналом об стол, так что зазвенят колбы и пробирки, и сразу же вынимает свою книжечку. Развернет ее, полистает, посмотрит, а у учеников дыханье сперло, и кашлянуть не смеют. Наконец ткнет пальцем в страничку и проревет, как медведь:

— Оболтус номер двадцать третий, к доске!

Несчастный двадцать третий номер, к которому относится данный комплимент, побледнеет, поднимется с места, зашатается, как отравленный, и встанет, весь дрожа, у доски.

Висельников смотрит на него с презрением, молчит и постукивает пальцем по книжечке и вдруг рявкает:

— Крахмал!

Ученик вытягивает шею и силится сказать хоть что-нибудь о крахмале, но, убедившись, что язык от страха присох к гортани, берет мел, пишет с небольшой ошибкой формулу и стоит ни жив ни мертв. Висельников искоса посматривает на него и тоже молчит. Выждет мучительную паузу и снова гремит:

— Подбавь в него немного воды, посмотрим, что получится!

Ученик судорожно глотает, беспомощно озирается по сторонам и машинально теребит тряпку, потом пишет в стороне формулу воды и снова ждет.

— Ну, и что же получится?

Ученик смотрит с отчаянием в потолок, пытается что-то сказать, но не может.

— Даже мамалыги не получится! Понял? Ма-ма-лы-ги! Марш! Марш на место! Единица!

Такова педагогия учителя Висельникова. Строгость, дисциплина, значит, и… никаких тебе забот! Редко кому поставит четверку. Только тройки, двойки и единицы. И все тут!

— Я, — говорит, — пятерку ставлю себе, а шестерку только господу богу вседержителю! Так-то! Кто не доволен, пусть идет в другую гимназию!

Зато преподаватель по труду Татю Татев — совсем другое дело. Бархат, вата, душа человек. Всегда веселый, улыбается, вежливый такой. Отсутствующих не записывает, замечаний не делает и затрещин никому не отвешивает. Демократия, народовластие и полная свобода в классе.

Ведет он, например, занятия по столярному делу, и ученики по данному образцу делают вешалки для одежды. Ладно, но кому-нибудь из них, допустим, не хочется делать вешалку, а хочется строгать ножиком зубочистку. Можно! Пожалуйста! Другой в это время точит на токарном станке веретено своей бабушке. Третий опиливает рашпилем стоптанный каблук, а четвертый просто-напросто дерет товарища наждачной шкуркой по ушам. Учитель Татю Татев сидит в углу за столом, читает роман «Граф Монте-Кристо» и прикидывается, будто ничего не видит. И самое главное то, что в конце полугодия никогда не требует, чтоб ученики показывали ему свою работу, а проставляет отметки наобум, по памяти. Возьмет классный журнал и как заладит подряд: шесть, шесть, шесть, пять, шесть, пять, шесть, шесть, пять, шесть… И даже не смотрит, кому какая отметка достается. Просто впору расцеловать его и в профиль и в фас. Золото человек! Бриллиант! Драгоценный камень!

Однажды в конце второго полугодия директор вызвал его к себе, развернул перед ним журнал пятого класса «Д» и говорит:

— Господин Татев, видите ли, проверить мне надо кое-что, так сказать, и получить некоторые объяснения.

— Пожалуйста, пожалуйста, господин директор. К вашим услугам!

— Вот здесь вы поставили ученику Галкину Херувиму пятерку за второе полугодие, а он, видите ли, исключен еще в первом полугодии.

— Гм, да, да! Вспоминаю, господин директор, вспоминаю, но он был таким расторопным и трудолюбивым мальчиком и столько предметов успел сделать за короткое время, что ему и за третье полугодие можно спокойно выставить оценку…

— То же самое, видите ли, получилось у вас и с учеником Калцуневым Бориславом. Он на основании медицинского свидетельства и по решению педагогического совета освобожден от вашего предмета потому, что у него не хватает трех пальцев на правой руке.

— Не хватает, не хватает, господин директор, и освобожден он, но все-таки ходит на занятия, посещает и работает… левой рукой работает, знаете ли… Строгает, забивает гвозди и пилит пилой как черт.

— Допустим, что и это так, хотя и не следовало проставлять ему оценку, но взгляните-ка сюда. Что вы скажете о шестерке, выставленной вами Карапанчеву Эмилу, который еще перед рождеством скончался от тифа?

— Ах, да, да! Вы правы, господин директор, вы правы… Это неправильно, но не по небрежности… Мальчик был такой примерный и послушный и к тому же из такой бедной семьи… Когда я узнал, что он скончался, мне стало так горько оттого, что я ничего не сделал для него, ничем ему не помог… И я подумал: умер бедняжечка, ушел от нас, так почему бы мне вместо цветочка над его могилкой, вместо свечечки, так сказать, не поставить ему, сиротке, шестерочку… вот я и поставил, господин директор, за упокой души, так сказать, на вечную память…