От дела не отрывать!

ГЕНЧОВИСТЫ И ПЕНЧОВИСТЫ

Мой сосед, дядюшка Тенко, сидит на крыльце, печальный и унылый. Под глазом у него синяк, а верхняя губа распухла и вывернулась наружу, придавая ему сходство со свиньей.

— Добрый день, сосед! Кто это тебя так разукрасил? Выборы, что ли, проводил?

— Эх, сосед, и не говори, — отвечает он и легонько поглаживает губу.

— Расскажи, расскажи, что было! Ты упал или осел тебя лягнул? Сам знаешь: выложишь что наболело, и легче станет. Может, и помогу чем-нибудь.

— Что тут рассказывать, сосед! Избили меня, и все тут! Прокопий, хозяин, выколотил меня, как пыльный половик.

— Но с чего бы, друг дорогой? Должна же быть нибудь причина. Всегда до первопричины надо докапываться. Никто не станет лупить ни за что ни про что.

— И первопричина, сосед, и второпричина — я, и все потому, что простофиля. Глуп я, как подметка деревянная, как нитка некрученая. Только и всего.

— Не надо так корить себя, не надо. Я знаю — ты человек благочестивый, верующий, в церковном попечительстве состоишь и кофе варить мастер. С какой же стати сравнивать себя с какой-то ничтожной подметкой.

— Мастер-то мастер, но бывший; я теперь уже не варю кофе, — говорит он и опять трогает губу.

— Это еще что! С каких пор и почему?

— Расскажу, все тебе расскажу, только потихоньку, потому что губа у меня болит, а ты слушай и сам суди.

Ты хорошо знаешь, что я полгода сидел без работы. Не мог найти помещение под кофейню. Но вот у Прокопия освободилась лавка, и он, дубина толсторожая, предложил мне ее занять. Осмотрел я помещение, прикинул — как раз то, что мне надо. Есть место для печки, чулан для угля и прочее, и свободно можно расставить пять столиков по четыре места. Поторговались мы, подписали договор на два года и позвали Маркоолу и Косю Чубчика подписаться за свидетелей. Перетащил я инвентарь, купил два кило рахат-лукума, банку варенья, привез ящик лимонада, и дело пошло.

Радуюсь я, радуется и он, чурбан нетесаный, — деньги за наем вперед получает, и возле дома оживленно стало. И я к нему внимателен, стараюсь во всем угодить, потому как не раз уже страдал от хозяев. Чашку для него два раза споласкиваю, сахару в кофе кладу полтора куска и смотрю в оба, как бы муха в чашке не утонула.

Так прошел месяц, второй. И стал я замечать, что он каждый вечер покупает газету «Единодушие» и прочитывает ее от начала до конца. Дай-ка, думаю, сделаю ему приятное, стану покупать эту газету для кофейни. Это, наверное, газета его партии — вот он обрадуется!

Купил я эту газету, купил и прочитал от начала до конца. Не мастак я читать газеты и мало что понимаю, но все же прочел, чтоб при случае завязать с ним разговор о политике.

А вышло так, что хуже некуда!

Пришел как-то мой молодчик, поздоровался я с ним, поднес кофе и не успел подать газету, как он уже вытащил из кармана свою и уткнулся в нее. Народу в кофейне было много, и я не мог с ним заговорить. Только когда стало посвободней, вытер я руки и подсел к нему за столик.

— Ну, дядюшка Прокопий, — спрашиваю его, — что слышно про политику? Что в газете «Единодушие» пишут?

— Хорошее пишут, дела идут неплохо. Партия растет и крепнет. Вот в деревне Голодран еще трое примкнули к нашему крылу. Если и дальше так пойдет, к осени власть наверняка будет в наших руках.

— Голодран, говоришь? А я только что прочел всю газету от начала до конца, а Голодран мне не попался. Куда я смотрел?

Встал и принес ему с прилавка мою газету. Взял он ее, поправил очки, выкатил глаза да как заорет, будто с него живьем шкуру сдирают:

— Как! Ты смеешь тащить в мой дом этот гнусный листок! Как! Ты распространяешь орган разбойников, бандитов, палачей и могильщиков Болгарии? Ка-ак?

— Да помилуй, дядюшка Прокопий, я, так сказать…

— Как! И ты еще торчишь здесь и не выкатываешься к черту? Вон! Вон! Сейчас же, сию минуту освободи мне помещение!

Вскакивает, понимаешь ли, с места, бежит домой и тащит лестницу. Приставляет ее к окну и вешает старое объявление: «Сдается внаем».

Тут я не вытерпел и говорю ему:

— Но в конце-то концов так нельзя. Нехорошо, говорю. У меня с вами договор, и двое свидетелей подтвердят, что лавка сдана мне на два года и нет у тебя причины объявление вешать. А что до газеты, то я хотел как лучше сделать, чтоб мир был между нами, а не раздоры. Для тебя, говорю, купил газету.

— Как? Я свою лавку скорей в нужник превращу, цыганам отдам, но пенчовисту — никогда! Слышал? Я этот листок, что ты принес, и щипцами не возьму! Ты понимаешь это, скотина? Вон! Вон!

И не успел я опомниться, как он дал мне пинка в зад и ну кулаками по спине молотить.

Сцепились мы было с ним, но ведь я-то негоден к строевой, санитаром служил, а он — бывший фельдфебель. Все равно что Албания против России. Отдубасил он меня на славу, и дело с концом.

Хорошо еще, Добри-медник в это время вошел и спас меня. Пришел я немного в себя, попил водички и спрашиваю:

— Послушай, Добри, скажи, чем я не угодил этому висельнику, что я напутал? За что он так зверски на меня набросился?

— Напутал ты, Тенко, и здорово напутал, — говорит. — Прокопий старый политикан; ихняя партия как потеряла власть, раскололась на две: на генчовистов и пенчовистов, и обе группы стали издавать по газете «Единодушие». Он генчовист с головы до пят, а ты подсунул ему пенчовистское «Единодушие». Надо было знать, что внести к нему в лавку такую газету все равно что впустить свинью в мечеть. Большую, очень большую ошибку ты сделал.

— Так бы сразу и сказал! Я бы хоть знал, за что мне столько тумаков досталось. Хо-о, так вот в чем дело! Так, значит, он генчовист, а? Ладно! А я вот что тебе скажу: сегодня же запишусь в пенчовисты, и будь что будет! Запишусь и членские взносы заплачу вперед за два года. Так и сделаю, можешь не сомневаться. Попадись мне теперь в руки генчовист, я ему покажу! И начну со своего Генчо. С сына начну. Два часа назад послал его, негодника, купить отрубей для кур, а его еще нет. Пусть только придет, всыплю я ему, будет помнить. Отлуплю и имя переменю. Никаких Генчо, назову Георгием! Пусть только придет!