От дела не отрывать!

ПРИВЫЧКИ

Уж если заведется привычка, скажу я тебе, никак от нее не избавишься! Дядя Добри Ингилиз, например, имеет обыкновение подремывать, стоя за свечным ящиком во время службы. Певчий Илийка поет-заливается, а левой рукой все штаны поддергивает, чтобы не свалились. А дедушка Колю Пономарь, как только присядет, вынимает ножик и начинает скоблить себе ногти.

Все это привычки, просто привычки, и ничего больше! У каждого они есть, и каждый таскает их с собой и в праздник и в будни. И осуждать их не надо, если они не помеха делу. Вот поп Костадин, добрая и кроткая душа, — ни на кого, кроме попадьи, руки не поднимет, — привык во время службы все успевать: и молитвы читает, и тут же с прихожанами поговорит, и поругается, и еще кучу дел переделает.

В субботу, например, закутается в шаль, наденет две пары носков, примотает к пояснице под рясу красным загорским поясом теплый кирпич и поплетется на кладбище. Подойдет для поминания к какой-нибудь могиле, выругает под нос сначала всех живых вокруг, потом покойников, замахает кадилом и начнет:

— Э-э-э… помо-олимся за упокой души усо-опших рабов божьи-их…

Потом вдруг остановится и раскричится на бабье:

— Где у вас вино, где свечи? Где все остальное? Ротозеи! Остолопы!.. Панайота, Станки, Пенки, Пенчо, Энчо, То-о-оты, Тодора, Симо, Димо, Димчо, Косю, Досю, Кали-о-пыыы!..

Перечислит покойников и снова за свое:

— Ну! Ну! Подавай! Подавай кутью и что там у вас еще, а то некогда мне! Не зевай!.. В месте зла-а-ачне, в месте по-ко-о-йне, иде же несть болезни, ни печали, ни воздыхааанияаа…

И, не докудахтав до конца, отправится за какой-нибудь другой женщиной. Идет, значит, поет на ходу и спрашивает:

— А далеко могила-то?

— Да не очень далеко, батюшка, — вон там, на том конце!

Поп посмотрит исподлобья и процедит сквозь зубы:

— Чтоб ей провалиться!.. Веее-е-ечная па-а-мять, ве-е-ечная па-а… Будто я тебя не знаю — двух левов не заплатишь, а иди аж на другой конец!.. Что я — ломовая лошадь! Кабала! Тьфу!.. Па-а-а-мя-ать, ве-е-чная па-а-амять…

Подойдет к могиле, вроде немножко успокоится и затянет кротко и протяжно:

— Во блаже-е-е-нной памяти ве-е-е-чный поко-о-ой…

И опять его прорвет:

— Хорош покой! Нечего сказать! Все бурьяном заросло, грязь, в лампадке мух полно!.. Упокой, господи, души усо-о-о-п-ших: Рачо, Тачо, Боны, Коны… Говори дальше, какие покойники! Потерял я твою бумажку! Говори!

Начнет женщина перечислять, запинается, бедная, а он даже и не повторяет, а для скорости тянет с ней вместе:

— Ве-е-чная па-а-мять, ве-е-чная па-а-амять, ве-е-чная па-а-мя-а-ать.

И в теплую погоду, и в хорошем настроении, и на дому, если позовешь воду святить, он все такой же: сам поет, сам и о житейских делах толкует, и ворчит еще между делом.

— Спаси, го-о-споди, люди твоя… Цонковица, а сколько у вас свинья потянула?

— Сто девять килограмм, батюшка!

— Хорошо, хорошо… И благослови достояние твое… А мясо куда дели?

— Засолили.

— Хорошо придумали!.. А квартирантов держите в верхних комнатах?

— Да, батюшка! В этом году у нас две учительницы живут.

— Хорошо, хорошо! Везет вам! Умеете жить… Побе-е-ды благоверному царю нашему… Цанко приедет на праздники?

— Может, отпустят.

— Отпустят, отпустят… А вот солонинка, которую вы… эдак… засолили… царю нашему Бори-и-су…

Нагнется женщина, чтобы положить монетку в тарелку, а он перехватит руку и скажет:

— Не туда, не туда! В руку дай, чтоб я видел, на сколько вы расщедрились! В тарелку вы все стотинки бросаете! Знаю я вас… На супротивныя да-а-руя-аа…

В старой церкви святой Петки, где служит поп Костадин, есть и хор. Хорошо поет хор, чисто, задушевно, как положено, но его преподобие не очень-то любит, чтоб было чисто и как положено. Когда захочет, подает регенту, а иной раз замолчит и ни в какую! А однажды обходил с дарами верующих и вдруг что-то заметил на дороге. Отчитал на скорую руку молитву и шмыгнул в алтарь. Хор пропел «Яко да царя» и ждет, когда священник свое произнесет, чтоб дальше петь. Ну, а поп помалкивает. Хор еще раз пропел то же самое, потом еще раз — а его нет как нет! Постучал регент палочкой, прокашлялся громко, дал тон — ничего не помогает! Прошло пять минут, десять минут, регент не знает, что и подумать. Послал одного мальчишку из хора в алтарь посмотреть, не случилось ли чего со священником. Пошел паренек, смотрит, а попа и след простыл. Пошептался он с пономарем, и пошли вдвоем искать отца Костадина. Все обыскали, и только когда вышли на улицу, видят — вон он! Целый и невредимый, в облачении, с требником, схватил какого-то мужика за руку и дергает так, что вот-вот оторвет — торгуется из-за индюшки.

— А как же, батюшка, — говорит ему на ухо пономарь, — с литургией?.. Можно сказать, приостановилась, и хор не знает, что петь…

— Уууу! Ага! Уже кончили? Куда это они так торопятся? Вот ведь как торопятся.

Батюшка сторговался на скорую руку, сунул индюшку пономарю, взошел на паперть и уже в дверях затянул:

— Испо-о-олним утренние молитвы наши госпо-де-ви-ии-и…

— Го-о-о-споди по-о-о-ми-луй… — снова подхватил хор, и служба продолжалась.