От дела не отрывать!

ВЕГЕТАРИАНЕЦ

Отец у него был человек с положением, зажиточный, и на жизнь смотрел соответственно, а сыну почему-то не сиделось на месте, и он поехал в Софию учить науки. Парень был молодой и красивый, что роза в цвету. Пробыл там сколько надо, а когда вернулся — не узнать его: хилый, пришибленный, лохматый, словно питался там, как святой Иван, одними кузнечиками и диким медом. Забросил свои науки и прочее и стал, как и мы, с землей возиться. Спросил я его как-то:

— Стефко, с чего это у тебя так телосложение ослабело и растительность на щеках неравномерная?

— Я, — говорит, — дядя Димо, живу, — говорит, — по убеждению. По природе равняюсь.

— А не надо бы тебе попитаться, — говорю ему, — подкормиться поосновательней, коли ты отощал, как щепка?

— Ем, — говорит, — я, питаюсь, но мяса не принимаю и все потребляю в сыром виде. Плодами поддерживаю жизнь, овощами, орехами и соками. Орехов ем, — говорит, — много потому, что они в четыре раза питательнее мяса, в четыре раза питательнее яиц и больше, чем в десять раз, молока. В них, — говорит, — есть и жиры, и сахар, и белки.

Вот до чего договорился: в орехах белок!

— Ну, хорошо, — говорю я, — в сыром виде, значит, все ешь. Но невареную фасоль разве можно есть? А картошку? А сырую тыкву только поросята едят, не в обиду тебе будь сказано…

— Так, — говорит, — и ем в сыром виде потому, что огонь разрушает пищу. Изменяет, — говорит, — химический и энергический состав и делает еду труднопереваримой.

Век живи, век учись! Вот она — наука! Сбила с панталыку самых толковых ребят, и будьте здоровы.

Спрашиваю после попа Эню, верно ли все это.

— Верно, — говорит, — но не знаю, какую уж веру он исповедует: то ли субботник, то ли из желтого братства, но он и хлеба не ест, а клюет зерно, как индюк. Его тетка Райна сама рассказывала попадье. Сырое клюет или размачивает в холодной воде и жует, как жвачку, сукин сын! Сохрани, боже, и помилуй!

Говорит поп и крестится, а я только глаза таращу и удивляюсь.

— Чего ты удивляешься, — встревает тут Саби Врун, — он и бузину ест, и молочай, и лютики, и все, что только попадается. На моей полосе, что возле кладбища, все межи выщипал, как осел. Да, да! Колючки были, и те как языком слизал.

— А однажды, — говорит, — увидел он, как лошади на лугу у хаджи Дончо люцерну хрупают, и его туда же потянуло. Набросился на люцерну и давай наворачивать, пока пузо не раздулось, как у цыганенка, который тыквой объелся. Чуть было не лопнул и не взорвался парень.

Растирали его, отпаивали, насилу вылечили.

— Послушай, сынок, — говорит ему тетя Деля, — да разве можно пастись наравне со скотиной?.. Пускай тебе захотелось люцерны, — ладно, но ты посоли ее немного, полей уксусом и тогда уж ешь! А так, на что это похоже?

— С тех пор, — говорит, — он уже на люцерну и не глядел. Налег на лисохвост и сразу поправился парень, волосы залоснились и борода гуще стала.

— Эх, Саби, — говорю я, — смеемся мы и труним над ним, но кто знает? Вот и я столько времени без работы; как бы не пришлось записаться в его партию. Отправимся тогда вдвоем, кооперативно, по межам и обочинам пастись. А?!