Пока мы были вдвоем

12

Прошло всего несколько часов, а мне уже казалось настолько глупым то, что я сделала. Я думала, что целый день после этого просижу в своей комнате или целое лето пока этот городской не уедет обратно в город. Ну вот зачем? Зачем я целовать-то его начала?! Как будто мне раньше стыдиться нечего было. И ведь я прекрасно помню, как Колька кичился раньше своими победами. Пока Нину не встретил. А если и этот раззвонит по деревне, что я с поцелуями к нему лезла? Я прижимала ладони к горячим щекам, то и дело прокручивая в своей голове короткий миг своего безрассудства. Пряталась в своём уголке за закрытыми шторами и просто сгорала. Сгорала от того неимоверного чувства стыда, которое меня охватывало.

И тем не менее, как бы я не стремилась отсидеться у себя дома, уже ближе к обеду в мою комнату ворвались шумной толпой Колькина Нинка, Алёнка Комарова, да ещё и моя мама. Я так понимаю, что сам Колька, опять прибывший с женой на выходные к родителям остался в зале дожидаться свою благоверную. Зато его жена во главе с моей лучшей подружкой явно решили выдернуть меня наконец из моего мрачного мирка на белый свет.

— Тёть Надь, опять лежит?! — с недовольством обратилась к моей матери Алёна. Нинка ей вторила, обращаясь уже ко мне.

— Кулёма, это ж не дело! — хлопнула меня подушкой по бедру, хотя при их появлении я и так вскочила. — Так всю жизнь проспишь! А мы тебя на пляж хотели вытащить.

Я покраснела и буркнула это своё:

— Не пойду.

Но Нина лишь покачала головой.

— Ай, Радка, и слышать ничего не хочу. Мы не так часто в вашем поселке бываем. Давай живо собирайся. Без тебя не уйдём!

Алёна согласно кивнула головой.

— Ага. В этот раз точно не уйдём!

— Даём тебе пять минут на сборы. Не пойдёшь сама — Колька на руках вынесет. А то удумала мне тут. Затворницей в восемнадцать лет становиться! — вот так ругаясь, Нина вытолкала за дверь Алёну, и вышла вслед за ней сама. Мама лишь пожала плечами, но было видно, что она с ними согласна и тоже обеспокоена моим состоянием.

Естественно они бы и слушать не стали никаких моих возражений. Да и не осталось у меня причин упираться тому, чтобы из дому выйти. Разве что всю правду им рассказать. Ко всему прочему добавив ещё и рассказ про Влада. Но на это уж я бы точно сейчас не решилась. Так что единственное на что меня хватило это сменить домашнее платье на летний сарафан и выйти к девчонкам. Я только надеялась, когда услышала, что они собираются идти к реке, что хотя бы не встречу там этого парня.

Но естественно как по закону подлости всё случилось ровно да наоборот. Мало того, Коля с Ниной будто нарочно привели нас с Алёной именно туда, где уже расположился со своей компанией этот городской. А компания у него была занятная. Если присутствие Толи ещё было для меня ожидаемо, то лежащие на покрывале, расстеленном на песке, Ольга Авдеева с Риткой напоминали каких-то двух выброшенных на берег селёдин.

Я вот никогда не была настолько худой, чтобы у меня до такой степени торчали рёбра или выпирали позвонки, как у них. Толстой я правда тоже не была. Скорее я была просто маленькой. Низкорослой какой-то. И смешной из-за дурацких веснушек, которыми было усыпано всё моё лицо.

Ольга же ещё и в едва прикрывающем её тело купальнике так откровенно выставляла себя на обозрение Владу, расположившись прямо напротив него, что это сложно было как-то по-другому воспринимать.

Я тяжело вздохнула, глядя на эту картину, ведь и сама этим утром оказалась ничем не лучше. Мне было ужасно неловко из-за своего собственного поведения с ним.

Пока Нинка, как самая суетливая и взрослая из нас, троих девчонок, расстилала покрывало, я стояла и краснела рядом с Алёной неподалеку от этой четвёрки. До меня то и дело долетали голоса Толика и повернутого ко мне спиной Влада. Пока что меня радовало, что по крайней мере этот парень был настолько увлечён этим их разговором, что не замечал меня. В глубине души я надеялась, что он и дальше будет что-то подсчитывать в своём блокноте и обсуждать это со своим приятелем. Я ведь просто не переживу этого позора, если он ко мне повернётся. Поэтому конечно я рассчитывала тихо посидеть на краю пляжного покрывала рядом с Комаровой и двоюродным братом с Нинкой. Но к сожалению Толик в этом деле меня очень подвёл.

— Да не. Не выгорит! — цыкнул языком и, учитывая что сидел он к нам боком, и мог видеть всех нас, повернулся к моему брату. — Колян, может хоть ты ему объяснишь, насколько невыгодным делом он решил заняться?

Влад тоже повернулся к Коле и сердито добавил:

— Или объяснишь своему другу, что работать всю жизнь на чужого дядю не такая уж и хорошая перспектива!

В этот момент я замерла как зверек с учащённым сердцебиением, пока его взгляд медленно. Очень медленно перешёл с лица моего двоюродного брата на меня, сидевшую неподалёку от него.

Я в эту минуту перестала даже дышать. Кровь так резко прилила к моему лицу. Оно буквально пылало вместе с моими покрасневшими ушами.

И мне стало так страшно, что вот сейчас он скажет что-то про нашу встречу утром, что я даже не подумала о том, насколько странным с его стороны был бы такой поступок. Ведь рядом сидит Колька и вряд ли позволит просто так насмехаться надо мной.

Но нет. Я не подумала об этом. Вместо этого молилась. Про себя. Притаилась, застыв в одной позе. И ещё и подняла на него полные мольбы глаза. Пожалуйста, пусть он хотя бы ничего мне не говорит! Вот совсем ничего!

С какой-то обречённостью я сидела и молча наблюдала, как его глаза поначалу наполняются озорным блеском, а губы растягиваются в едва заметной улыбке.

И всё это пока я корила себя за свое утреннее поведение. Мне было так стыдно. И даже невозможно представить, что он вообще мог обо мне подумать после таких действий с моей стороны. И в голове этих мыслей было столько, что я просто не могла в эту минуту думать о чём-то другом.

А он. Сузив глаза, он свёл к переносице брови. Не удостоил меня даже приветствием, и просто отвернулся от меня к моему брату!

Наверное, только я после этого следила за сменой его настроения. Как враз посуровело его лицо. От этого его нарочитого равнодушия и холодности по отношению ко мне все разговоры вокруг меня превратились в какой-то один общий гул. Я перестала разбирать слова. Я никого не слышала. И кажется, что я сама именно этого и хотела, но в этот момент я не могла разобраться в себе и понять, почему же в таком случае меня так расстраивает, когда он не обращает своего внимания на меня или вот так подчёркнуто игнорирует? Даже не игнорирует, а ведет себя так точно я в чём-то провинилась перед ним.

Другая на моём месте конечно радовалась бы тому, что он не стал тут же всем рассказывать об этой моей выходке. Ведь даже Толик был не в курсе. Иначе обязательно бы что-нибудь ввернул. Но мне и в этом почудилось что-то плохое. Навроде бы ему настолько было безразлично всё произошедшее утром, или это я показалась ему настолько ужасной и глупой, что оказалась недостойна даже приветствия. Я конечно попыталась себя убедить в его благородстве. Что он увидел этот мой страх, который не виден на моем лице разве что слепому. Но какое тут благородство, когда перед ним лежат две взрослые девушки, которые не ведут себя при нём как малолетние идиотки и наверняка куда больше его привлекают?!

Последующие полчаса я чувствовала себя каким-то поникшим васильком из-за того, что он будто перестал меня замечать. При мне он спокойно разговаривал с Толей. С Николаем и его женой. И даже с Комаровой перекинулся парой слов. И это только в книгах нет ничего более говорящего, чем показательное равнодушие. Меня же в этот момент душили слёзы, и я не видела в этом абсолютно никаких подводных течений и скрытых смыслов. Всё казалось мне настолько очевидным и безрадостным для меня, что мне не хотелось оставаться поблизости от него.

Но вместо того чтобы поддаться своему настроению и уйти, знаю ведь что Алёна с Ниной наговорят мне потом за эту беспричинную порывистость, я просто сидела на берегу так словно не ту из нас назвали Алёнушкой, а свою картину Васнецов писал именно с меня. Я преувеличиваю конечно. Но среди полураздетых тел я, сидя в своём сарафане, чувствовала себя ужасно неловко и просто ждала момента, когда мне можно будет уйти и опять спрятаться ото всех.

Нина естественно бросала на меня при этом косые взгляды, но в конечном итоге просто сдула с лица чёлку и демонстративно вздернула бровь, глядя на своего мужа. Колька лишь хмыкнул и махнул на меня рукой. Дескать, у нас девчонок вечно какая-то каша в голове, и он точно не хочет сейчас с этим разбираться.

Вместо этого он повернулся к парням, и они начали оживленно обсуждать то ли зеркала, то ли стёкла. Что это вроде как нужно всегда. Даже Нина с Алёной разговорились между собой про этот свой город. И только я чувствовала себя чужой и всеми забытой.

Так прошло, наверное, два часа и к тому моменту, как Комарова наконец собралась домой, чтобы ещё успеть собраться к отъезду я вся извелась. Поднявшись на ноги, я остановилась возле неё. Меня опять накрыла какая-то меланхолия. И казалось, что теперь у нас настолько разные проблемы, что нас больше ничего не связывает. Мне хотелось поскорее уйти домой. Спрятаться от людей. И больше никогда не показываться им на глаза. Повернув голову, я видела, как Влад опять потянулся к своему блокноту. Что-то быстро-быстро начал писать в нём, не вызывая этим во мне ничего больше кроме раздражения и обиды. Ведь всё это время он то по-прежнему игнорировал меня, то мне чудились какие-то волны осуждения, которые исходили от него в мою сторону.

Когда он вырвал лист из блокнота, я уже порядком начала злиться на него за это, и мне дела не было до того, что он складывает его не единожды. Я просто ждала пока Алёнка перестанет подтрунивать над Толиком, и мы сможем разойтись с ней по домам. Ведь если бы я решила уйти одна, это опять же вызвало волну возмущения у Нинки и Комаровой. Вот только возмущаться-то они возмущались бы, а то что я здесь и сейчас чувствую себя каким-то ненужным и лишним пятым колесом в телеге никого из них похоже совсем не волновало. Вот наконец она поднялась, попрощалась с Нинкой, ещё минуту уделив Толику, и к моему удивлению вместе с ней поднялся и Влад. Кажется, он направлялся к воде, но уже совсем близко от меня он зацепился за какую-то корягу, и, споткнувшись, случайно задел мою ладонь своей. Он извинился и просто прошёл дальше к кромке воды, словно и не заметив, как я вспыхнула до корней волос. Сжала в кулак руку, которой он коснулся. И пошла за Алёной, которая уже направляясь к тропинке, ведущей к дороге, нетерпеливо бросила мне:

— Ну ты скоро там?

Я поспешила за ней. А ещё больше спешила оказаться у себя дома. По дороге мы конечно опять разговорились и только у самой нашей калитки Комарова остановилась рядом со мной и попросила задержаться. Я с удивлением приподняла бровь, потому что вот в эту минуту она вдруг замялась. Не зная с чего начать. Думала, думала, а ляпнула в итоге первое что в голову взбрело. По крайней мере мне так показалось, когда услышала от неё:

— Я не хотела говорить при всех. Но, Радка, тут про тебя в посёлке слухи начали ходить.

Я сперва даже не поняла о чём она. Только сразу почему-то подумала, что это Влад всё-таки не удержался и решил «прихвастнуть». О другом даже не подумала. А зря. Потому что следующим что я услышала было:

— Говорят ты с этим художником нелепым, который у вас жил ну, — Алёна так говорит будто её язык мысли в чёткие предложения формулировать не даёт. Тянет опять это своё «ну», силясь подобрать правильное слово, которое должно за этим последовать. Выдавливает в конце концов «была», чтобы не сказать грубо, и тяжело вздыхает. — Я конечно не то чтобы в это верю, но в деревне про тебя столько болтают в последнее время. Якобы он сам рассказывал…

Опять в моей голове какой-то шум, а её слова сливаются. Я по глупости своей не ожидала от Рогоцкого чего-то подобного. Ведь это больше в его интересах было молчать о том, что между нами произошло. Но мало того, что он не молчал, так ещё и всё исковеркал. Переврал, оболгав меня. И только потом до меня дошло, что таким образом он сделал всё, чтобы выгородить себя. А в тот момент я лишь слушала, как Комарова в подробностях описывает его байки обо мне. Он всем своим знакомым рассказывал, что я влюбилась в него по уши. Ходила за ним повсюду.

— Он на реку писать свои пейзажи, а ты за ним будто бы читать книгу. А сама то и дело на него поглядывала. В доме тоже буквально прохода ему не давала, — продолжала добивать меня Алёна. Я же понимаю, что даже если захочу теперь, не смогу доказать обратного.

От каждого её слова у меня всё больше лезли глаза на лоб. Какой же он урод! Это просто неслыханно! В конце концов он наговорил про меня столько ерунды, которую разнесли люди в посёлке, что даже Комарова, которую я всю свою жизнь знаю, начала сомневаться, что не могло быть чего-то подобного. Хоть и говорит, что не поверила, а нотки сомнения в её голосе слышатся. Наверное, ещё поэтому я так и не решилась правду ей рассказать. Она в любом случае постыдная для меня. А для моего ребёнка мне кажется, даже лучше будет, если все будут думать, что я как последняя дурочка влюбилась в его отца, чем то, что я родила его от насильника. Услышала только её подбадривающее напоследок:

— Даже если так. Ты слишком-то не расстраивайся. И от людей не отгораживайся. Ну влюбилась не в того. С кем не бывает?

Она говорит мне ещё какие-то глупости про свою первую школьную любовь, а я понимаю, что было бы не так отвратительно, если бы на самом деле всё действительно было как она говорит. Если бы я просто полюбила такого вот Алексея, как бы он не повел себя после этого. Но ведь не было этого! Даже близко не было! И может поэтому ещё я не могу пока принять мысль о ребёнке, которого жду. Нет во мне этого трепета. Радости ожидания. Нежности, что я у других замечала.

Я вяло попрощалась с Комаровой. И уже только оказавшись в своей комнате вспомнила о кое-чем. Разжала кулак. И развернула разлинованный исколовший мне кожу листок бумаги, сложенный в несколько раз, который Влад вложил мне в руку, когда вот так «случайно» налетел на меня. После всех этих «признаний» Рогоцкого моя попытка полезть к взрослому парню выглядела уж совсем неуместной и идиотской. Наверняка же и до ушей этого городского уже долетели все эти слухи. Поэтому и от содержимого его записки и того, что за ней должно было бы последовать я не ждала ничего хорошего.