Пока мы были вдвоем

9

Через два дня я по привычке сидела поздним вечером с книгой у подоконника и вдруг так перепугалась. А всё оттого, что в окошко что-то стукнуло. Аккурат такой звук будто кто-то мелким камушком в стекло запустил. Открыла ставни и выглянула на улицу. Возле нашего штакетника стоял этот прилипчивый городской.

Я закатила глаза при виде него и недовольно выпалила:

— Чего тебе оглашенный?

Мог бы понять, что возможность видеть его мне аж никакого удовольствия не доставляет. Да где ему? Перескочил через наш полуметровый деревянный заборчик и прямо по траве ко мне направился.

— Извиниться пришел. Что вот так напугал тебя. Да и захотелось тебя увидеть, моя дикарочка. Пол деревни обыскал, пока тебя нашёл.

— Зря старался, — оборвала я его поток слов. Вижу ведь, как вокруг его глаз морщинки собираются от смеха. Оттого и сама не могу воспринимать его слова серьёзно. Не как глумление. — Не нужны мне твои извинения. Да и тебя самого я видеть совсем не хочу.

— Ай, жестокая какая, — этот шут гороховый для виду ещё и ладонь к своей груди приложил. — А я вот понял, что и день не в радость, если тебя не вижу.

Подошел впритык и, опершись на мое окно, заложил руки с локтями на мой подоконник. Смотрит на меня снизу-вверх. Ухмыляется. А я уже закипаю, то ли от злости, то ли от вновь охватившей меня паники из-за того, что он вот так мое личное пространство нарушил.

То ли от стыда. Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь из деревенских увидел его возле моего окна!

— Значит ждёт тебя впереди много безрадостных дней!

Потянулась к ручкам, чтобы створки окна на себя потянуть, так ведь этот прилипала мешает.

— Да погоди! Ну улыбнись хоть. Правда ведь ради тебя полдеревни обошел. Всё тебя искал.

Я вспыхнула и отпрянула от него, поморщившись, как от зубной боли. Доулыбалась уже. Хватит с меня!

— Отойди! — бросила, чтобы дал окошко закрыть, но вместо этого этот дурак, лихо потянувшись, ещё и меня с подоконника стянул, прижав к себе, так что я вскрикнула и замолотила по его спине кулаками. Испугалась сильно. Близости Влада конечно. Да ещё и больше, чем следовало, ведь этот парень хотел лишь пошутить. А вместо этого даже тон у него сменился.

— Тебя кто обидел? — вдруг посерьёзнел. Опустил меня на землю босыми ступнями и прижал к моему лицу горячую ладонь, поднимая к свету. В глаза мне заглядывает с искренним беспокойством и второй рукой подле себя удерживает. — Другой обидел, а на мне срываешься. Рада…

Я всё ещё пытаюсь вырваться. Упираюсь ладонями в его тело. И от его слов всё внутри огнем горит. Ком в горле застрял. Выдохнула, отталкивая его от себя.

— Пусти!

Мне противно от чужих мужских рук. Оттого что слетаются они на меня как мухи на мед. А скорее, как стервятники. И ведь скажи я ему, что у меня ребёнок скоро будет, так десятой дорогой начнет меня обходить. Но не могу ведь пока. Чувствую себя перепуганной идиоткой. Я учиться хотела. Совсем по-другому жизнь свою построить. Замуж потом выйти. Чтобы всё как у людей. Вместо этого рожу уже этой весной. А пока даже этому прилипале признаться не могу. Ведь он к другу приехал. А я так по-дурацки пытаюсь оттянуть этот момент, когда всё раскроется. Не хочу, чтобы уже сейчас обо мне болтали всякое. Но и как отвязаться от этого чудака пока тоже не представляю.

Выпустил меня из своих рук, и я смотрю на него затравленным зверем. Руки то хочется спрятать в карманы расстегнутой толстовки, то плечи ими обхватить. Выбрала второе потому что внезапно мне стало так зябко и мерзко. Больше от себя самой, пока этот тип взглядом по мне елозит. Будто ласкает. Глаза у него сейчас теплые. Смешливые. Но мне хочется спрятаться от этого взгляда. Сбежать от него, потому как знаю уже к чему это всё приводит.

Обернулась на своё окошко. Попятилась. Но всё равно ведь сама не поднимусь. А мать и дверь уже закрыла. Что же мне идти, стучать ей в окно, а потом объяснять, как и почему на улице оказалась? Стыдно.

Переминаюсь с ноги на ногу, не зная куда себя деть. Ещё этот увалень рядом стоит. Слышу его тяжелый вздох.

— Давай так. Поцелуешь — обратно подсажу.

Я вспыхнула из-за его слов. Наглый он больно. То обниматься лезет. То целоваться сразу. Я вообще не привыкла к такому. А сейчас и вовсе от одной мысли о чём-то подобном душа в пятки уходит. Дернулась было, чтобы к двери сбежать и ойкнула, потому что этот дурак опять за подмышки меня подхватил. Поднял над собой, как котёнка, так что глупое сердечко вновь забилось в грудной клетке, как перепуганная птица. А он просто смотрит на меня сквозь прищур, не осмеливаясь что-то большее сделать.

— Всё лицо же мне исцарапаешь, да? — говорит насмешливо, намекая на то что будет, если он только решится против моей воли что-то подобное сделать. Видит же, что я мелкая совсем по сравнению с ним. Незрелая. Ещё и Рогоцкий этот совершенно меня переменил. Влад цокает языком и усмехается. — Что же ты за зверёк такой пугливый, Рада?

Я от страха и близости его тела уже боялась даже вздохнуть. Но он лишь подсадил меня обратно на подоконник.

— Ладно. Беги пока. Прячься в своей норке.

Я быстро перескочила за подоконник, пока он не передумал. Не будь этого Рогоцкого я бы так высказала этому Владу чтобы руки не распускал. Ещё бы схватила что-нибудь тяжелое, чтобы отогнать от себя. Но я была сбита с толку. Напугана и растеряна. И не было во мне больше этой прежней уверенности, что я справиться со всем смогу. Это я раньше думала, что сама не промах, и за моей спиной ещё и Колька. Мама. И уж они-то, я верила, точно не дадут меня в обиду. Но оказалось, что даже они не могут меня уберечь от такого вот Рогоцкого. Вот и не осталось во мне после него ни храбрости, ничего.

Но Влад кажется и не собирался больше меня пугать. Напротив, даже створки помог прикрыть, заметив, что я при нём боюсь тянуться к ручкам, чтобы окно наконец закрыть.

Приложил руку к стеклу, прощаясь со мной и точно так же, как и пришел, прошел по траве к забору. Перешагнул через него и пошел по дороге. Я по какой-то необъяснимой для меня причине следила за ним, пока его фигура совсем не пропала из виду. Прижалась лбом к холодному стеклу. К горячим щекам приложила тыльные стороны ладоней. И даже себе не могла объяснить почему так по-дурацки гулко бьется в груди сердце.