Пробуждение 4. Польский поход

Глава 13 Трофеи

12 октября 1939 года. Кубинка, НИИБТ полигон

Ангар пах соляркой, металлом и чем-то ещё — чужим. Немецким. Краска была другая — не советская, матовая зелень «защитного», а немецкая, тёмно-серая, Dunkelgrau, ровная, без потёков, нанесённая заводским способом, не кистью. Месяц назад в этом же ангаре стояли свои, два БТ бок о бок, живые, с прогретыми двигателями. Теперь стоял чужой, разобранный, выпотрошенный. Мелочь. Но из мелочей такого рода складывалось впечатление, которое Сергей уже уловил в рапортах, в наблюдениях офицеров, в коротких записях старшего лейтенанта-танкиста из Бреста: немцы делали вещи аккуратно.

Pz.III стоял посреди ангара — разобранный, выпотрошенный, как рыба на столе повара. Башня снята и лежала отдельно, на деревянных козлах, пушкой вверх. Двигатель извлечён, установлен на верстаке, обложенный ветошью. Трансмиссия рядом, разобранная на узлы, каждый промаркирован бирками с немецкими обозначениями и карандашными пометками по-русски. Катки, гусеницы, торсионы выложены в ряд на бетонном полу. Рация вынута из башни и стояла на отдельном столе, подключённая к питанию, с горящей шкалой.

Работали инженеры. Шестеро, в халатах, с измерительными инструментами, с масляными руками. Лица сосредоточенные, увлечённые, которым дали разобрать чужую игрушку.

Шёл вдоль экспонатов медленно, как по музею. Рядом шёл Тухачевский, в шинели поверх кителя, с непокрытой головой, с тем выражением острого внимания, которое появлялось у маршала при виде техники. Тухачевский любил машины — не как эстет, а как инженер: понимал устройство, видел решения, чувствовал замысел конструктора за каждой деталью.

— Трансмиссия, — сказал Тухачевский, остановившись у верстака. — Вот это главное.

Главный инженер полигона, военинженер первого ранга Коробков, подошёл. Невысокий, плотный, с руками, которые выдавали человека, привыкшего работать не только головой.

— «Майбах» Variorex. Десять передач, полуавтоматическая. Переключение — безударное, без двойного выжима сцепления. Механик-водитель переходит с первой на десятую за двенадцать секунд. На нашем БТ — четыре передачи, переключение с усилием, механик бьёт кулаком по рычагу на третьей.

Присел, посмотрел вплотную, коснулся пальцем шестерни — чистая, полированная, с зубьями, нарезанными станком, которого в СССР не было.

— Точность обработки?

— Зазоры — в пределах сотых долей миллиметра. Наш допуск — десятые. Разница — порядок.

Порядок. Десятикратная разница в точности. Станки хуже. Станкостроение отстаёт. За ним — двадцать лет без мирного развития промышленности: гражданская, разруха, индустриализация с нуля, пятилетки, когда строили быстро, но грубо. Цепочка причин, уходящая в прошлое, до которого Сергей не мог дотянуться.

— Двигатель, — продолжил Коробков. — «Майбах» HL 120 TRM. Двенадцать цилиндров, триста лошадиных сил, бензиновый. Ресурс около трёхсот моточасов. Наш М-17Т на БТ-7 — четыреста пятьдесят лошадиных, но ресурс сто пятьдесят. И перегрев при длительном марше.

— То есть их двигатель слабее, но живёт вдвое дольше, — сказал Тухачевский.

— Да. Другая философия: не максимум мощности, а надёжность. Танк, который доедет до поля боя, полезнее танка, который сломается на марше.

Промолчал. Немцы строили технику для войны, а не для парада. Каждое решение — практическое: не быстрее, а надёжнее, не мощнее, а точнее. Двигатель, который не перегреется. Трансмиссия, которую не нужно бить кулаком. Краска, которая не облезет после первого дождя.

Перешли к рации. FuG 5, танковая рация, компактная коробка, меньше советской 71-ТК в полтора раза. Сергей видел сравнение раций ещё в тридцать восьмом, на заводе Козицкого, — тогда немецкая трофейная из Испании стояла рядом с нашей, и разница била в глаза. С тех пор прошло два года. Советская рация стала лучше — появилась 71-ТК-3, компактнее, надёжнее. Но немцы за те же два года ушли дальше.

— Дальность? — спросил Сергей.

— Устойчивая связь до шести километров на ходу, в движении. Наша 71-ТК-3 три-четыре на стоянке, на ходу полтора-два. В условиях помех ещё меньше.

— Помехоустойчивость?

Замялся.

— Значительно выше. У них — кварцевая стабилизация частоты. У нас — нет. Они держат частоту, мы плывём.

Повернулся к Сергею — молча.

— Дальше, — сказал Сергей.

Оптика. На отдельном столе, на бархатной подложке лежали немецкий танковый прицел TZF 5a и советский ТОП. Рядом бинокли, стереотрубы, командирские перископы — всё с бирками, с описаниями.

— Возьмите. — Коробков протянул немецкий прицел.

Приложил окуляр к глазу. Мир прыгнул навстречу — резко, чётко, как фотография. Перекрестье тонкое, точное, с дальномерной шкалой. Поле зрения широкое. Светосила — даже в полутёмном ангаре картинка была яркой, контрастной.

Переложил в другую руку советский ТОП. Тот же ангар, те же предметы — но мутнее, тусклее, перекрестье толще, края замыленные. Разница, которую нельзя объяснить словами. Только глазами, переводя взгляд с одного окуляра на другой.

— «Цейсс», — сказал Коробков. — Стекло шоттовское, обработка — ручная полировка на финишном этапе. Просветление линз — их технология, мы только начинаем осваивать. Разница в светопропускании до тридцати процентов.

— Можем повторить? — спросил Тухачевский.

— Повторить — можем. За два-три года, если поставить задачу ГОМЗ и Загорскому заводу. Но «повторить» — значит получить то, что у немцев есть сегодня. За два-три года они уйдут ещё дальше.

Произнёс это без вызова, просто — как инженер, понимающий масштаб отставания.

Поставил прицелы на стол. Повернулся к дальнему углу ангара, где стояла вторая выставка — поменьше, победнее. Польские трофеи.

Здесь было скромнее: карабин Mauser wz.29, пулемёт Browning wz.28, противотанковое ружьё — длинное, нелепое, с прикладом, рассчитанным на человека крупнее среднего поляка. Но среди всего этого — одна вещь, ради которой стоило ехать в Кубинку.

Зенитная пушка. 40-мм «Бофорс», шведского производства, на четырёхколёсном лафете. Поляки выпускали её по лицензии на арсенале в Стараховице; ствол длинный, тонкий, элегантный, с дульным тормозом и оптическим прицелом. Автоматика газоотводная, скорострельность сто двадцать выстрелов в минуту. Потолок три с половиной тысячи метров. Лучшая зенитка калибра в мире. Так считали шведы, и шведы были правы.

Обошёл пушку, присел, заглянул снизу — на механизм вертикальной наводки, на поворотный круг. Встал, посмотрел в прицел.

— Качество, — сказал он. — Шведское.

— Шведское, — подтвердил Коробков. — Поляки делали по лицензии, но ключевые узлы, стволы и прицелы, получали из Швеции. Собственное производство: корпуса, лафеты, расходники.

— Можем скопировать? — спросил один из инженеров, молодой, с азартом в глазах.

Ждал этого вопроса. Он звучал на каждом смотре трофейной техники, при каждой встрече с конструкторами, на каждом совещании: «можем скопировать?» Рефлекс догоняющей промышленности — увидел чужое, хорошее, потащил к себе, разобрал, срисовал. Логика понятная, соблазнительная. И почти всегда — ошибочная.

— Копировать не будем, — сказал Сергей.

Инженер удивлённо поднял голову.

— Копия всегда хуже оригинала. Вы разберёте пушку, снимете чертежи, воспроизведёте размеры. Но не воспроизведёте сталь — у шведов другая, легированная, по их рецепту. Не воспроизведёте станки, на которых обрабатывался ствол, — у нас таких нет. Не воспроизведёте оптику прицела — это «Бофорс», шведский завод, ручная сборка. В итоге получите пушку, которая выглядит как «Бофорс», стреляет хуже, ломается чаще и стоит дороже.

Слушал, чуть повернув голову — поза человека, который слышит то, что сам думал, но в чужой формулировке. Коробков молчал с выражением человека, который знал это, но не решался сказать.

— Лицензия, — сказал Сергей. — Покупаем у шведов лицензию на производство. Вместе с лицензией технологическую документацию, спецификации на материалы, образцы инструмента. Если нужно, посылаем инженеров в Швецию, на завод, на стажировку. Учимся делать так, как они. Не срисовываем — осваиваем.

— Шведы продадут? — спросил Тухачевский.

— Шведы — нейтральные. Торгуют со всеми. Продали лицензию полякам, продадут нам. Вопрос цены. Цена будет — деньги есть.

Деньги есть: Тамдытау. Золото, о котором не знал никто из присутствующих, кроме Сергея. Добыча пошла в августе, первые партии уже в Москве. Через полгода превратится в валюту, валюта — в станки, станки — в зенитки. Длинная цепочка, каждое звено которой тянется месяцами. Но звенья уже ковались.

— И ещё, — продолжил Сергей. — Лицензия не только пушка. Лицензия — школа. Инженеры, которые освоят шведскую технологию, потом сделают свою. Лучше. Потому что будут понимать принципы, а не копировать формы. Копировщик воспроизводит ошибку вместе с решением. Инженер, обученный методу, находит новое решение.

Молодой инженер промолчал. Лицо задумчивое, не обиженное.

Отошёл от «Бофорса» к немецкому танку и стоял перед разобранной трансмиссией, руки за спиной, голова чуть наклонена — поза, в которой Сергей видел его десятки раз: маршал думал.

— Товарищ Сталин, — сказал Тухачевский, не оборачиваясь. — Трансмиссия «Майбах» — тоже лицензия?

— Нет. Трансмиссию копировать бессмысленно, лицензию не продадут. Немцы не шведы. Но принцип — полуавтоматическое переключение, безударная работа — можно реализовать самим. У Кошкина на А-34 трансмиссия слабое место, он знает. Передайте ему результаты осмотра, пусть посмотрит немецкие решения. Не для копирования, для понимания.

— Передам.

Обход закончился через два часа. Сергей и Тухачевский вышли из ангара на воздух — октябрьский, резкий, с запахом палой листвы и мокрой земли. Полигон лежал за забором: поле, мишени, бетонные стенки для обстрела. Где-то вдали стучал пулемёт — испытания, рутина.

— Михаил Николаевич. Общее впечатление.

Помолчал, подбирая формулировку — маршал знал цену слову и знал, что его слова будут услышаны.

— Мы отстаём. — Он помолчал. — Не катастрофически, но системно. Отдельные образцы у нас не хуже: пушка Ф-22, танк КВ, штурмовик Ильюшина — когда доведут. Но система хуже. Связь, оптика, трансмиссии, качество серийного производства. Всё, что требует точности, надёжности, стандартизации. Немцы — индустриальная нация с полувековой традицией точного машиностроения. Мы двадцать лет назад пахали сохой.

— Двадцать лет, — повторил Сергей. — И время на исходе.

— Не всё можно наверстать. Рации — можно, если завод заработает на полную. Оптику — частично. Трансмиссии — нет. Кошкин не успеет переделать КПП на А-34 к серии, это полгода работы минимум.

— Значит, А-34 пойдёт в серию с плохой трансмиссией.

— Пойдёт. И танкисты будут бить кулаком по рычагу. Но пушка семьдесят шесть миллиметров, броня наклонная, дизель. Против «тройки» — подавляющее преимущество в огне и защите. Трансмиссию доработаем в серии, по ходу.

Умел останавливаться там, где идеал становился врагом возможного: воевать будем тем, что есть, улучшать по ходу. Ждать идеала — роскошь без срока годности.

— Список, — сказал Сергей. — Мне нужен от вас список: что покупаем, что делаем сами, что откладываем. По каждому образцу, увиденному сегодня. С приоритетами и сроками. Через неделю.

— Будет.

Машина ждала у КПП. Власик стоял у двери, молчаливый, привычный. Сергей сел, откинулся на спинку. Машина тронулась — через КПП, на шоссе, к Москве.

За окном лес, жёлтый, прозрачный, осенний. Деревья стояли голые, листва почти облетела, и сквозь стволы было видно далеко: поля, деревни, дым из труб. Мирный пейзаж, мирный октябрь. И где-то за этим пейзажем — танки с безударной трансмиссией и рациями на каждой башне, которые однажды поедут на восток. Их должны встретить не пустые дороги, а окопы, минные поля и семидесятишестимиллиметровые стволы, наведённые через оптику, которая пока ещё хуже «Цейсса».

Пока.