Пробуждение 4. Польский поход

Глава 26 План эвакуации

30 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Вознесенский пришёл с двумя портфелями. Сергей видел его дважды на заседаниях Совнаркома и один раз на приёме в честь годовщины Октября, мельком, через зал, рукопожатие и три фразы. Но записку в сорок страниц прочитал целиком, и записка сказала о человеке больше, чем рукопожатие.

Тридцать шесть лет. Председатель Госплана, самый молодой в правительстве. Ленинградец, экономист, в тридцать три заместитель председателя Совнаркома. Карьера, от которой у других заняла бы жизнь. Очки в тонкой оправе. Костюм неновый, но чистый, воротничок накрахмален. Сидел ровно, как на экзамене, не откинувшись в кресле.

Портфели положил на стул рядом, не на стол. Дистанция. Сел ровно, руки на коленях. Ждал.

— Николай Алексеевич, я прочитал вашу записку, — сказал Сергей. — Цифры хорошие. Выводы — нет.

Вознесенский не дрогнул. Другой бы начал оправдываться или переспрашивать. Этот подождал секунду, спросил:

— Что именно не устраивает?

— План промышленного производства на сороковой год. Двадцать шесть процентов роста по тяжёлой промышленности. Шестнадцать по оборонной. Хорошие цифры. Реалистичные. Проблема в другом: это мирный план.

— Мирный?

— Мирный. Построен из допущения, что производство идёт в нормальном режиме, заводы стоят на своих местах, снабжение не прерывается, рабочие ходят на смену. Всё правильно… пока правильно. А если нет?

Вознесенский снял очки, протёр стекло. Жест не нервный, привычный, дающий секунду на размышление.

— Вы говорите о мобилизационном варианте.

— Говорю.

— Мобилизационный план существует. Мобплан двадцать три, утверждён в марте. Перевод промышленности на военные рельсы: танки вместо тракторов, снаряды вместо кастрюль. Сроки перехода: от трёх до шести месяцев в зависимости от отрасли. По нему работают все наркоматы.

— Я знаю. Читал. Хороший план, если война начнётся по расписанию. Угрожаемый период, мобилизация, развёртывание. Три-шесть месяцев на перестройку. А если не будет трёх месяцев?

Вознесенский надел очки. Смотрел внимательно, не настороженно, а именно внимательно. Считал.

— Что вы имеете в виду?

Сергей встал. Подошёл к карте. Провёл ладонью по западной границе: от Мурманска до Одессы. Долгая линия, четыре тысячи километров.

— Назовите мне заводы, которые стоят западнее линии Ленинград, Москва, Тула, Харьков.

Вознесенский не стал доставать документы. Знал наизусть.

— Авиационные: номер двадцать один в Горьком, это восточнее. Но номер сорок три в Киеве. Номер сто тридцать пять в Харькове. Номер двадцать девять в Запорожье, моторный, делает двигатели для всей фронтовой авиации.

— Дальше.

— Танковые: Харьковский паровозостроительный, завод сто восемьдесят три, Кошкин. Кировский в Ленинграде. Мариупольский, броневой лист.

— Дальше.

— Артиллерийские: «Большевик» в Ленинграде. Номер тринадцать в Брянске. Пороховой в Шостке. Патронный в Луганске. — Он перечислял ровно, как читал ведомость, завод за заводом, город за городом. — Оптико-механический в Ленинграде: прицелы, бинокли, перископы. Подшипниковый в Москве, единственный в стране. Электротехнические: Харьков, Запорожье, Днепропетровск.

— Достаточно, — сказал Сергей. — Теперь ответьте на один вопрос. Что произойдёт с промышленным производством, если в первые недели войны мы потеряем территорию западнее этой линии?

Тишина. За окном едва слышно шуршал снег. Вознесенский провёл пальцем по переносице. На этот раз медленнее.

— Потеря шестидесяти-шестидесяти пяти процентов производства алюминия. Сорок-сорок пять процентов стали. Тридцать пять процентов производства вооружений. Авиамоторный завод в Запорожье: это треть двигателей. Харьков: половина танков. Ленинград: четверть артиллерии.

— А подшипниковый?

— Московский ГПЗ-1. Единственный. Восемьдесят процентов подшипников в стране.

— Если он встанет?

— Встанет всё. Танки, самолёты, станки, паровозы. Подшипник: деталь, без которой не крутится ничего.

Сергей вернулся к столу. Сел. Сцепил пальцы.

— Николай Алексеевич, мне нужен другой план. Не вместо мобилизационного, в дополнение к нему. План перемещения промышленности.

Вознесенский молчал. Не от непонимания, а от масштаба.

— Перемещения, — повторил Сергей. — Для каждого крупного завода западнее линии Москва, Тула, Воронеж. Список того, что можно вывезти: оборудование, кадры, задел. Для каждого: площадка на Урале, в Сибири, в Средней Азии. Маршрут, железнодорожный, с указанием пропускной способности узловых станций. Сроки демонтажа, погрузки, перевозки, развёртывания на новом месте.

— Вы понимаете, — Вознесенский заговорил медленно, выбирая слова, — что такой план подразумевает, что мы допускаем потерю западных областей.

— Да.

— Это… не принято. Доктрина предполагает, что война будет вестись на территории противника.

— Я не предлагаю менять доктрину. Я предлагаю иметь запасной вариант. Называйте это как угодно: мобилизационное резервирование, дублирование производственных мощностей, создание промышленной базы на востоке. Формулировку выберите сами. Но суть — эвакуационный план.

Вознесенский достал из портфеля блокнот. Открыл чистую страницу. Карандаш, остро заточенный, как у чертёжника, заскрипел по бумаге.

— Масштаб?

— Все предприятия первой категории: танковые, авиационные, артиллерийские, моторные, боеприпасные, подшипниковые. Это первый круг. Второй: металлургия: броневой прокат, качественные стали, алюминий. Третий: снабженческие: пороховые, патронные, взрывчатых веществ.

— Это сотни заводов.

— Двести, двести пятьдесят по первому кругу. Остальные по мере проработки.

— Площадки на востоке?

— Есть. Не все, но основа есть. Челябинский тракторный: готовая площадка для танкового производства. Магнитогорск, сталь. Свердловск, машиностроение. Новосибирск, авиация. Куйбышев тоже. Ташкент для тех, кому нужно дальше. Нужно понять, что из существующего можно расширить, а где строить с нуля.

Вознесенский писал быстро, мелко. Не стенограмму, а ключевые слова, по которым потом восстановит разговор целиком. Сергей узнал эту манеру: так работал Тевосян, так работал Шапошников. Люди, у которых память была рабочим инструментом.

— Сроки демонтажа, — продолжил Сергей. — Для каждого завода: две цифры. Первая: сколько дней на демонтаж ключевого оборудования. Не всего, ключевого. Станки, прессы, уникальные агрегаты. То, что нельзя произвести заново быстрее, чем перевезти. Вторая: сколько эшелонов и сколько суток на перевозку.

— Пропускная способность — узкое место, — сказал Вознесенский. — Восточный ход Транссиба: двадцать четыре пары в сутки. Если грузить одновременно три-четыре завода, забьём магистраль за неделю.

— Значит, нужен график. Очерёдность. Кого первым, кого вторым. Критерий: не размер завода, а критичность продукции. Подшипниковый раньше мебельной фабрики. Моторный раньше швейной.

— Это понятно. Вопрос другой: строить площадки на востоке заранее?

Сергей помедлил. Строить заранее значит тратить ресурсы, которых и так не хватает. Не строить значит, когда начнётся, заводы будут прибывать в чистое поле.

— Фундаменты, — сказал он. — Подъездные пути, подключение к электросети и воде. Для десяти-пятнадцати ключевых площадок. Это можно подать как расширение промышленной базы на востоке — плановое, мирное, в рамках третьей пятилетки.

— Стоимость?

— Посчитайте. Но не в рублях, а в месяцах. Сколько месяцев мы выиграем, если на площадке уже есть фундамент, рельсы и столбы с проводами, когда приедут станки?

Вознесенский поставил точку. Поднял голову.

— Три-четыре месяца на каждом заводе. Если фундамент готов и подведены коммуникации, развёртывание: шесть-восемь недель. Если с нуля: четыре-пять месяцев.

— Четыре месяца. В войну это вечность.

— Кто будет знать о плане?

— Вы. Я. Молотов, в общих чертах. Микоян по снабженческой части. Наркомы, каждый по своему ведомству, без общей картины. Полную версию: только Госплан.

— Режим секретности?

— Высший. Литера «ОВ», особой важности. Рабочее название: «Мобилизационный резерв восточных округов». Ни слова «эвакуация» в документах. Ни слова «отступление». Дублирование. Резервирование. Создание промышленной базы.

Вознесенский закрыл блокнот. Убрал в портфель. Сидел молча, глядя на стену с разметкой границ.

— Вы ждёте войну, — сказал он.

— Жду.

— И ждёте, что будет тяжело.

Сергей не ответил. Посмотрел на Вознесенского через стол. В другой истории этот человек в сорок первом организовал эвакуацию полутора тысяч заводов за полгода. Без подготовки, без площадок, без графиков. Станки ставили на мёрзлую землю. Крыши достраивали, когда цеха уже работали. Рабочие жили в землянках. Это был подвиг, о котором не снимали кино. Он стоил столько жизней, что считать их не хватало бухгалтеров.

— Будет тяжело, — сказал Сергей. — Но мы можем подготовиться. И чем больше мы сделаем сейчас, тем меньше людей будут жить в землянках потом.

Вознесенский встал.

— Сроки?

— Первый вариант плана: к февралю. Двести заводов, площадки, маршруты, график. Черновой. Полную версию с расчётами пропускных способностей, к маю. И отдельно, до конца декабря, список пятнадцати первоочередных площадок, где нужно начинать строить фундаменты. Этот список, мне лично.

Вознесенский записал. Поставил точку.

— И, Николай Алексеевич, — Сергей поднялся, протянул руку. — Это самое важное, что вы сделаете за всю жизнь. Важнее любых пятилетних планов. Вы поймёте потом.

Вознесенский пожал руку. Крепко, сухо. По-деловому. Собрал вещи и вышел.

Сергей стоял у карты. Синяя линия Буга: доты Карбышева, ещё не построенные. Красный пунктир Москва, Тула, Воронеж. Граница того, что можно потерять. Чёрные точки городов. Харьков, Запорожье, Киев, Днепропетровск, Ленинград. Каждая точка — заводы, люди, станки. Каждая может стать пустым местом за месяц, если всё пойдёт как в прошлый раз.

Не пойдёт. Для этого план. Для этого фундаменты на Урале, рельсы до площадок, столбы с проводами. Для этого записи Вознесенского с мелким почерком и словами, которых нет в доктрине.

Сергей сел за стол, придвинул записку Шапошникова: «Соображения по системе обороны западных рубежей». Два документа рядом. Оборона и отступление. Щит и запасной план на случай, если щит не выдержит.