Пробуждение 4. Польский поход

Глава 5 Ночь перед

16 сентября 1939 года, вечер. Москва, Кремль

Молотов положил на стол два листа машинописи.

— Нота Польскому правительству. Окончательный текст.

Взял. Бумага тонкая, наркоминдельская, с водяным знаком. Текст отпечатан через полтора интервала, без единой помарки. Молотов не терпел помарок — считал, что документ, определяющий судьбу государств, должен выглядеть так, будто его выбили в граните.

«Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства. В течение десяти дней военных операций Польша потеряла все свои промышленные районы и культурные центры. Варшава как столица Польши не существует более. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это означает, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать».

Сергей читал медленно. Формулировки сухие, протокольные, без единого лишнего слова. Молотовская школа: минимум прилагательных, максимум утверждений. Каждое предложение — гвоздь, вбитый в крышку гроба.

«Тем самым прекратили своё действие договоры, заключённые между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам».

— Дальше, — сказал Сергей.

«Советское правительство не может также безразлично относиться к тому, что единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными. Ввиду такой обстановки Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».

Дочитал, положил листы на стол. Молотов ждал — руки сложены, ничего не выражая. Он знал текст наизусть — писал сам, правил трижды, каждое слово взвешено.

— «Внутренняя несостоятельность», — произнёс Сергей. — Уберите.

Молотов чуть приподнял бровь.

— Почему?

— Потому что это оценка, а не факт. Мы констатируем: правительство бежало, армия разгромлена, столица в осаде. Это факты, их не оспоришь. А «несостоятельность» — суждение, и поляки будут с ним спорить десятилетиями.

Молотов молчал. Пальцы на столе сомкнулись чуть плотнее — единственный признак того, что он не согласен.

— Товарищ Сталин, формулировка «внутренняя несостоятельность» отражает позицию, которую мы занимаем публично. Польша распалась не из-за внешнего удара, а из-за собственных пороков — вот что мы хотим сказать. Это снимает ответственность с Германии и, косвенно, с нас.

— Вячеслав Михайлович, через пять лет, через десять, через двадцать этот текст будут разбирать историки. И слово «несостоятельность» будут читать как оправдание агрессии. Поляки — десять поколений подряд — будут тыкать нас этим словом. Зачем давать им аргумент?

Молотов вертел карандаш между пальцами — медленно, точно, как вертят ручку, обдумывая ход.

— Что предлагаете взамен?

— Ничего. Просто уберите. «Польско-германская война выявила, что Польское государство оказалось неспособно противостоять агрессии». Факт. Армия разбита — факт. Правительство бежало — факт. Выводы — пусть делают сами.

Молотов достал карандаш, вычеркнул «внутреннюю несостоятельность», вписал поверх. Почерк мелкий, аккуратный, бухгалтерский. Перечитал, и кивнул.

— Принимается. Что ещё?

Перечитал второй абзац.

— «Удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей» — это что?

— Стандартная дипломатическая формулировка. Обоснование вмешательства: территория без власти создаёт угрозу соседям.

— Звучит как будто мы боимся, что в Западной Белоруссии случится что-то непредвиденное. Вроде землетрясения. Мы не боимся — мы входим, потому что решили войти. Формулировку можно оставить, она достаточно обтекаема. Но добавьте после неё конкретику: «в том числе угрозу безопасности западных границ СССР». Конкретный интерес, конкретная причина.

Молотов вписал, перечитал весь текст и положил карандаш.

— Готово. Вручаю завтра в пять тридцать послу Гжибовскому. Одновременно — копию Шуленбургу в германское посольство.

— Гжибовский примет?

— Обязан. Если откажется — оставим в приёмной и зафиксируем актом. Юридически нота вручена, независимо от того, берёт он её в руки или нет.

Встал, подошёл к окну. Кремль вечером — огни на башнях, тёмная Москва-река внизу, отражения фонарей на воде. Спокойный сентябрьский вечер — последний перед тем, как полмиллиона человек перейдут границу.

— Вячеслав Михайлович. Одна просьба. Когда будете говорить с Гжибовским — без злорадства. Сухо, коротко, по делу. Польша не враг. Была буфером, стала жертвой. Мы входим не добивать, а забирать то, что причитается. Тон деловой, не торжествующий.

Молотов позволил себе еле заметную усмешку.

— Товарищ Сталин, я двадцать лет разговариваю с послами. Ни один не видел на моём лице того, чего я не хотел показать.

— Знаю. Поэтому и прошу.

Молотов не уходил — стоял у двери, рука на ручке. Потом вернулся к столу и сел.

— Чаю? — спросил Сергей.

Молотов кивнул.

Поскрёбышев принёс два стакана в подстаканниках, сахарницу, ушёл. Они пили молча — две минуты, может, три. За окном темнело. Завтра Молотов сядет напротив польского посла и зачитает текст, перечёркивающий государство. Послезавтра газеты всего мира напечатают его фамилию рядом со словом «агрессия».

Допил, поставил стакан точно на блюдце и встал.

— До завтра, товарищ Сталин.

— До завтра.

Дверь закрылась. Сергей остался один.

Карта на стене, та самая, со стрелками, обновлёнными сегодня утром. Немецкие синие стрелки уже упёрлись в Варшаву. Завтра появятся красные.

Поскрёбышев вошёл в девять — с вечерней почтой, чаем и лицом, на котором ничего нельзя прочитать. Александр Николаевич обладал талантом полной непроницаемости: за три года Сергей не видел на этом лице ни удивления, ни тревоги, ни радости. Может, Поскрёбышев их не испытывал. Может, испытывал, но прятал так глубоко, что они не добирались до поверхности.

— Вечерняя сводка, товарищ Сталин.

Взял папку — разведсводка НКВД — обстановка на западной границе. Всё по плану: дивизии на исходных, боеприпасы подвезены, связь проверена. Рапорты с обоих фронтов: готовы.

Отдельной строкой — шифровка из Бреста.

«Немецкие войска (XIX армейский моторизованный корпус генерала Гудериана) вошли в Брест-Литовск 14 сентября. Крепость взята после двухдневного штурма. Гарнизон сопротивлялся. Немцы понесли потери — до 40 убитых, точные данные уточняются. Город — под контролем вермахта. Население — запугано, на улицах патрули. Комендантский час».

Брест, крепость. Прочитал дважды.

Крепость, мост, железнодорожный узел, ёмкость казарм. Гудериан отдаст — протокол подписан. Но уходя — запомнит. Каждый метр, каждую дорогу, каждый подъезд к мосту. Разведка не только бинокли и агенты. Это генерал, который однажды стоял на позиции и потрогал стену руками.

— Александр Николаевич, — сказал Сергей. — Передайте Шапошникову: как только мы примем Брест у немцев, немедленно — инженерная комиссия. Крепость, мосты, подходы. Состояние укреплений, что можно усилить, что нужно строить заново. Срок доклада неделя после приёма.

Поскрёбышев записал. Беззвучно, ровно, ни одного лишнего движения.

— И ещё. Завтра, после пяти тридцати — режим постоянной связи со штабами фронтов. Доклады каждые два часа, как согласовано. Все — ко мне на стол. Я буду здесь с четырёх утра.

— Понял, товарищ Сталин.

Поскрёбышев вышел. Допил чай — холодный, горький.

Десять вечера. Завтра в пять тридцать нота будет вручена, и одновременно — войска двинутся. Семь с половиной часов. Всё готово: директивы доведены, части на исходных, связь проверена. Сделано всё, что можно сделать из кабинета. Дальше — армия, дороги, грязь, люди; от него это уже не зависело. Или зависело, но через длинную цепочку приказов, шифровок, телефонных звонков, каждое звено которой может дать сбой.

Он собрал папки, выключил лампу. Власик ждал у машины — молча, как всегда.

Ближняя дача — ворота, гравий, сосны. Дом тёмный, только в прихожей горит свет, оставленный прислугой. Сергей прошёл в кабинет, зажёг настольную лампу. Сел в кресло.

Тишина. Абсолютная, загородная, той породы, что давит на уши. Ни машин, ни голосов, ни трамваев. Только сверчок где-то за стеной и ветер в соснах — ровный, монотонный, как белый шум.

На столе — фотография Светланы в рамке: тринадцать лет, школьная форма, косички. Снимок сделан весной — до Халхин-Гола, до Финляндии, до Пакта. В мире, который ещё притворялся мирным.

Рядом лежала карта. Не штабная, маленькая, из атласа, вырванная и положенная под стекло. Западная граница СССР. Сергей смотрел на неё каждый вечер — как больной смотрит на рентгеновский снимок, зная диагноз.

Завтра граница сдвинется на запад. Новые города, новые дороги, новые люди. Миллионы людей лягут спать польскими гражданами, проснутся советскими. Для них это перемена власти. Для него — триста километров пространства, через которые Гудериану придётся пробиваться, прежде чем дойти до старой границы.

Триста километров — трое суток марша для танковой дивизии при хороших дорогах, целых мостах, без арьергардов. Если дороги плохие, мосты взорваны, на каждом перекрёстке — арьергард, то неделя. Две. Каждый лишний день — эшелон резервов, подтянутый из глубины. Дивизия, развернувшаяся на рубеже. Батарея, окопавшаяся на высотке.

Но для этого пространство нужно подготовить. Дороги разведать и нанести на схемы. Мосты заминировать и подготовить к подрыву. Узлы обороны наметить и укрепить. Склады разместить так, чтобы не достала авиация. Аэродромы не у самой границы, где их расстреляют в первый час, а в глубине, с рассредоточением, с запасными полосами.

Если этого не сделать — склады останутся у границы и будут захвачены в первые дни. Аэродромы — у границы, авиация уничтожена на земле. Мосты — целёхонькие, противник пройдёт по ним, не сбавив скорость.

Здесь так не будет.

Открыл ящик стола, достал тетрадь. Обычная, общая, в клетку, купленная в канцелярском магазине на Арбате — Поскрёбышев покупал, по три штуки в месяц. В этих тетрадях Сергей вёл записи, не доверяя их ни шифровальщикам, ни машинисткам. Списки, планы, расчёты — его личная бухгалтерия войны, ещё не начавшейся.

Открыл на чистой странице и написал: «17.09.39. Начало операции».

Ниже шёл столбец.

'Проверить по результатам:

— время прохождения приказа (хронометраж Шапошникова)

— потери связи (где, когда, причина, длительность)

— отставание частей от графика (кто, насколько, почему)

— снабжение (обеспеченность боеприпасами, горючим, продовольствием на 3-й, 5-й, 10-й день)

— инциденты с местным населением

— контакты с немецкими войсками на демаркационной линии

— кадровые выводы (отдельный список)'

Закрыл тетрадь, убрал в ящик, запер на ключ. Ключ убрал в карман кителя, рядом с трубкой и фотографией Якова, которую носил с собой после того письма.

Встал, прошёл к окну. Темнота за стеклом плотная, осенняя. Сосны стояли чёрными столбами, неподвижные. Где-то далеко, за лесом, за Москвой, за сотнями километров дорог и полей — полмиллиона человек лежали в палатках, в землянках, в домах, отведённых под постой, и ждали утра. Кто-то спал. Кто-то курил, глядя в темноту. Кто-то писал письмо домой — на всякий случай, хотя говорили, что стрелять не будут.

Сергей знал это чувство. Не из этой жизни, из прошлой. Сирия, две тысячи пятнадцатый. Ночь перед выходом на позицию. Лежишь в палатке, смотришь в брезентовый потолок, слушаешь храп соседа и перебираешь в голове: автомат проверен, магазины снаряжены, рация заряжена, аптечка укомплектована. Всё сделано. И всё равно не спишь, не от страха, от ожидания. Тело знает: завтра всё изменится. И готовится — помимо воли, помимо разума, на уровне мышц и нервов.

Тогда он отвечал за взвод. Сейчас — за полмиллиона.

Отошёл от окна и лёг на диван в кабинете — не раздеваясь, в кителе и сапогах. Привычка сержанта, спать одетым перед выходом. Тело помнило.

Закрыл глаза. Карта под веками — стрелки, рубежи, реки. Через несколько часов красные и синие встретятся на линии, прочерченной карандашом Риббентропа и Молотова четыре недели назад. Два хищника, поделившие добычу.

Часы на стене тикали. Полночь.

Телефон зазвонил резко, оглушительно в тишине. Открыл глаза, посмотрел на аппарат — не взял. Три звонка, четыре, пять — смолкло. Кто-то из аппарата проверял связь, рутина. Или Шапошников хотел доложить, что эшелон номер такой-то прибыл. Или Тимошенко — что артиллерия заняла позиции.

Утром. Всё утром.

Тишина вернулась. Пять с половиной часов до начала.