Пробуждение 4. Польский поход

Глава 23 Выстрелы

22 ноября 1939 года. Москва, Можайское шоссе

Шофёр Ухабов вёл «паккард» ровно, шестьдесят, не больше. Мокрая дорога, ноябрь, фонари через сто метров, между ними темнота. Стеклоочистители двигались медленно, размазывая снежную кашу по лобовому стеклу.

Сергей сидел на правом заднем, на откидном сиденье-страпонтене. При стрельбе спереди закроет Власик, при стрельбе сзади закроет спинка заднего дивана. Между ними пустое пространство салона. Власик нервничал, когда нарушался порядок.

Сам Власик сидел впереди, рядом с водителем. Девяносто кило веса, наган под полой шинели. Позади «паккарда» шли два ЗИС-101, чёрные, одинаковые, по четыре человека в каждом. Восемь охранников, все с ППД, кобуры расстёгнуты. Кортеж из трёх машин, стандарт. Иногда пускали два кортежа по разным маршрутам, но сегодня Власик решил: один, по Можайскому. Дорога проверена утром, посты расставлены, жители домов вдоль маршрута, все в картотеке.

Сергей думал о Вознесенском. Завтра утром совещание по плану промышленного производства. Вознесенский прислал записку в сорок страниц, половину Сергей успел прочитать. Цифры хорошие, выводы нет. Не хватает запаса. Военная промышленность работает на мирный план, а нужен мобилизационный. Нужно…

Удар.

Земля прыгнула, «паккард» качнулся вправо, как корабль на волне. Скрежет, визг металла по асфальту. Машину повело. Ухабов вцепился в руль, но рулить было нечем: правое переднее колесо разлетелось. Диск, резина, ступица, всё разом. Обод ударил в асфальт, высекая искры. «Паккард» проехал ещё метров двадцать на трёх колёсах и сел носом в бордюр, перегородив полосу.

Тишина. Секунда. Полторы.

Потом выстрелы.

Очередь. Короткая, хлёсткая, с левой стороны, из-за деревьев. Пули ударили в дверь, в крышу. «Паккард» не бронированный, листовая сталь, как консервная банка. Одна прошла через заднее стекло, другая через переднюю стойку. Осколки стекла посыпались на Сергея, мелкие, острые.

Власик среагировал раньше, чем Сергей успел понять, что происходит. Развернулся, перегнулся через спинку сиденья и навалился сверху, вдавливая Сергея в пол. Девяносто кило веса. Рука с наганом наружу, в разбитое окно.

— Лежать!

Рявкнул он. Не Сергею, водителю. Ухабов уже лежал: сполз под руль, накрыл голову руками.

Из ЗИСов охрана высыпала за три секунды. Восемь человек: четверо влево, к деревьям, откуда стреляли, четверо к «паккарду» в оцепление. ППД работали короткими, бах-бах-бах, прочёсывая темноту. Ответная стрельба с той стороны стихла на секунду и возобновилась: одиночные, из другой точки. Двое стреляли, минимум.

Сергей лежал на полу «паккарда», прижатый телом Власика. Лицо в ковровое покрытие, запах бензина, масла, мокрой шерсти. Стёкла на спине, мелкие, колкие. Власик дышал тяжело, рывками, но не двигался, держал, пока не затихнет.

Время остановилось. Секунды растянулись в минуты. Стрельба, хлопки, визг рикошетов, чей-то крик. Длилось, может, сорок секунд. Может, минуту.

Потом тишина. Настоящая, плотная.

— Старшой!

Крик снаружи.

— Чисто! Один лежит, второй побежал к забору!

Власик поднялся. Лицо белое, ни кровинки, но руки спокойные.

— Живы?

— Жив.

Сергей сказал это ровно. Голос ровный. Удивился этому: изнутри трясло.

— Не двигайтесь.

Вышел. Хлопнул дверью, или тем, что от двери осталось. Сергей слышал его голос, резкий, командный, как на плацу: «Туда! Двое к забору! Перекрыть! Живым!»

Сергей сел на полу. Осмотрелся. Салон «паккарда»: разбитые стёкла, дыры в обшивке, одна пуля прошла через правую дверь и застряла в левой. Десять сантиметров выше, и в него.

Ухабов поднял голову из-под руля. Лицо серое, губы трясутся. Но цел, ни царапины.

— Товарищ Сталин, вы…

— Цел. Вы?

— Да. Да, цел.

Снаружи топот, голоса, далёкий крик. Кого-то ловили за забором. Короткая очередь. Тишина.

Власик вернулся через четыре минуты. За ним двое охранников, тащили человека. Живого: руки заломлены за спину, лицо в кровь, одна нога волочится. Молодой, лет двадцать пять, светлые волосы, худой. Одет в рабочую куртку, серую, без знаков.

Второй лежал у деревьев. Его Сергей не видел, только ноги в ботинках, торчащие из-за ствола берёзы.

Власик подошёл к разбитому окну.

— Двое. Один убит, второй взят. Фугас под дорожным полотном, замыкание проводное. Провод идёт в канаву, к забору.

Отработано. Засада: заложенный фугас, двое стрелков на фланге. Кортеж останавливается на подбитой машине, стрелки работают по неподвижной цели. Грамотно, не любители. Но недочёт: фугас рванул под передним колесом, а не под днищем. Метр разницы между смертью и разбитой ступицей.

— Ранены?

Сергей спросил у Власика.

— Козлов. Плечо. Осколок или рикошет, навылет. Перевязали. Остальные целы.

Козлов. Один из восьми. Фамилию Сергей не знал, теперь запомнит.

— Кто они?

— Пока не знаю. Документов нет. Оружие: два «суоми», финский автомат. Магазины на семьдесят патронов, барабанные. Фугас самодельный, тротиловые шашки в жестяной банке.

Финские автоматы. Суоми М-31. Сергей знал эту модель: в прошлой жизни видел в музее, в этой в докладах о трофеях. Характерное оружие: Финляндия, Прибалтика, Скандинавия. В СССР не производился, на вооружении не состоял.

— Финны?

Власик пожал плечами.

— Покажет допрос. Подкрепление вызвано, через пять минут будут. Вас отвезут на второй машине.

— Подождите.

Сергей вышел из «паккарда». Ноги держали, но колени подрагивали: возбуждение отпускало, оставляя ватную слабость. Воздух мокрый, холодный, с запахом пороха и горелой земли. На асфальте воронка, неглубокая, с рваными краями. Правое крыло «паккарда» смято, колесо оторвано начисто, ступица раздроблена. Мотор работал: V12 тарахтел на холостых, не заглох.

Подошёл к задержанному. Охранники держали его на коленях, руки за спиной в наручниках. Светлые волосы, узкое лицо, кровь из рассечённой брови. Глаза открытые, злые, без паники. Смотрел прямо, не на землю.

— Кто вы?

Сергей спросил по-русски.

Молчание.

— Suomi? Oletko suomalainen?

Сергей спросил по-фински.

Молчание. Но зрачки не дрогнули. Финский для него не родной. Человек, говорящий на языке, обычно реагирует на звук, даже если решил молчать. Этот нет.

Сергей повернулся к Власику.

— В Лефортово. Немедленно. Допрос лично Кобулову. Не бить, не калечить. Мне нужны ответы, а не сломанные кости. Второго осмотреть, документировать, тоже в Лефортово, к патологоанатому.

Власик кивнул. Махнул охране, потащили задержанного к ЗИСу.

Через минуту подъехал второй ЗИС, резервный, с поста на Поклонной. Сергей сел в него. Охранники по двое с каждой стороны. Тронулись. Другим маршрутом, через Кутузовский.

В машине Сергей закрыл глаза. Руки дрожали, мелко, почти незаметно. Подавил. Не сейчас.

Десять сантиметров. Пуля прошла через дверь и застряла в левой. Десять сантиметров выше, и всё. Никаких укрепрайонов, никаких зуборезных станков, никакого стрелка в кабине Ил-2. Просто всё.

Пятьсот семьдесят восемь дней. И сегодня чуть не кончились все разом.

На даче Власик, рапорт, врач (ссадина на виске, осколок стекла, пластырь). Потом один, в кабинете, с коньяком, которого он обычно не пил.

Достал лист бумаги. Почерк прыгал, унял руку, написал ровно:

'Директору ЗИС тов. Лихачёву И. А.

Приказываю немедленно начать проектирование бронированного автомобиля на базе ЗИС-101. Требования: внешне неотличим от стандартного, максимальная скорость не ниже 90 км/ч, бронестекло и бронекорпус, выдерживающие винтовочную пулю с дистанции 75 метров. Срок представления первого образца 1 июля 1940 года. Ответственный от НКВД тов. Власик Н. С. Доклад о ходе работ еженедельно.'

«Паккард», консервная банка. Сегодня повезло. Во второй раз может не повезти. А второго раза быть не должно, не потому что он боялся за себя, а потому что за ним стояло всё остальное.

Лефортово, три часа ночи.

Следователь Меркулов (не Всеволод Николаевич, тот наверху, а однофамилец, капитан госбезопасности Пётр Андреевич Меркулов) сидел перед задержанным уже четвёртый час. Комната для допросов: стол, два стула, лампа, стенографистка за ширмой.

Задержанный молчал первые два часа. Потом заговорил, по-русски, с акцентом, неохотно. Назвался Вяйнё Лахтинен, гражданин Финляндии, двадцать шесть лет, из Выборга. Мотив: месть за унижение родины. Работал один, нет, с напарником, да, с тем, который мёртвый. Напарника звали Тойво Мякинен. Тоже финн, тоже из Выборга. Познакомились в Хельсинки после капитуляции, решили действовать. В Москву приехали по поддельным документам, через Ленинград. Фугас собрали сами. Автоматы купили на чёрном рынке.

Всё гладко. Слишком гладко. Меркулов это чувствовал, не умом, нутром, тем самым чутьём, за которое его перевели в Москву из саратовского УНКВД.

Проблема первая: акцент. Меркулов два года работал по финской линии в Ленинграде, допрашивал перебежчиков, агентов, контрабандистов. Финны говорят по-русски узнаваемо: мягкие согласные, певучая интонация, проглоченные окончания. Этот говорил иначе. Согласные жёстче, гласные короче, ударения иногда не там. Не финский акцент. Похожий, родственный, но не финский.

Записал на полях протокола: «Акцент. Проверить.»

Проблема вторая: «суоми». Задержанный утверждал, что автоматы купили в Хельсинки. Но Меркулов знал оружие. Финский Suomi KP/-31 комплектовался двумя типами магазинов: коробчатый на двадцать патронов и барабанный на сорок. Барабанный на семьдесят не стандартный финский. Такие выпускались по лицензии в Швеции и поставлялись в Прибалтику. Эстонская армия закупила партию в тридцать седьмом году.

Записал: «Магазины 70 патр. Швеция-Эстония? Уточнить.»

Проблема третья: фугас. Тротиловые шашки в жестяной оболочке. Маркировка срезана, но криминалист нашёл на донце банки полустёртый штамп. Три буквы: «A. S. A.» и цифры. Меркулов послал запрос эксперту, тот ещё работал. Но буквы «A. S. A.» напоминали маркировку arsenali, эстонского военного склада в Таллине. Финны маркировали иначе: «SA», Suomen Armeija, и штамп был круглый, не прямоугольный.

Не доказательство. Пока сомнение. Три сомнения.

Меркулов встал, прошёлся по комнате. Задержанный сидел неподвижно, смотрел в стол. Руки на коленях, плоские, жилистые, без мозолей. Не рабочие руки. И не крестьянские. Руки человека, который держал оружие, но не лопату.

— Вяйнё. Повторите вашу фамилию. Медленно.

— Лахтинен.

Произнёс правильно, «Лахтинен», с придыханием на «х». Но фамилию он выучил. А вот когда сказал «Хельсинки» двадцать минут назад, сказал «Хэльсинки», с твёрдым «э». Финн так не скажет. Финн скажет мягко, с коротким «е», почти «Хельсинги».

Записал: «Хэльсинки. Произношение.»

— Где вы жили в Выборге?

Меркулов спросил.

— Карьялакату, дом двенадцать.

— Опишите дорогу от вашего дома до вокзала.

Задержанный описал. Подробно, уверенно: направо, мимо рынка, через парк, мост через залив, вокзал. Меркулов записал. Проверит завтра, запросит справку по Выборгу, сверит улицы. Если враньё, всплывёт. Если правда, значит, бывал в Выборге. Но «бывал» и «жил» разные вещи.

Пять утра. Стенографистка зевала за ширмой. Задержанный опустил голову на грудь, не спал, но держался на пределе.

Меркулов закрыл папку. Позвал конвой, увести. Вышел в коридор, закурил.

Четыре зацепки. Акцент не финский. Магазины не финские. Фугас, возможно, тоже. Произношение «Хельсинки» выдаёт.

Финны не финны. А кто?

Эстонцы? Латыши? Языки разные: эстонский финно-угорская группа, латышский балтийская, другая семья. Если эстонец, акцент объяснится: эстонский и финский родственные, человек мог учить финский и говорить на нём с эстонским субстратом.

А мотив? Финны мстят за проигранную войну, это логично. Но зачем эстонцу косить под финна? Потому что Эстония подписала договор с СССР, базы размещены, и если узнают, что покушение организовали эстонцы, это повод для полной оккупации. А финский след безопасный: Финляндия уже наказана, хуже не будет.

Пока гипотеза. Но Меркулов научился отличать гипотезы от фантазий. Факты он положит в рапорт. Гипотезу в отдельную записку, для начальства.

Вернулся в кабинет, сел за машинку. Напечатал рапорт: задержанный, обстоятельства, показания. Сухо, по форме. Подшил протокол допроса.

Потом, на отдельном листе, от руки, без копии:

'Тов. Кобулову Б. З.

По результатам первичного допроса задержанного, называющего себя Лахтинен В., финским гражданином, имею основания для сомнения в достоверности его показаний относительно национальной принадлежности.

Основания:

Акцент при разговоре на русском языке не соответствует типичному финскому. Характерные особенности указывают на прибалтийскую (предп. эстонскую) языковую базу.

Барабанные магазины к автоматам «Суоми» ёмкостью 70 патронов не являются стандартными для финской армии. Данная модификация поставлялась в Эстонию и Латвию.

На фрагменте фугаса обнаружена маркировка, предположительно соответствующая эстонскому военному складу (требуется экспертиза).

Произношение ряда финских слов содержит характерные для эстонского языка фонетические особенности.

Прошу разрешения на проведение углублённого допроса с привлечением лингвиста-финноугроведа, а также запрос по линии военной разведки через наши базы в Эстонии по маркировке боеприпасов.

Капитан ГБ Меркулов П. А.'

Запечатал в конверт. Написал: «Лично. Срочно.»

Положил на стол дежурному и вышел в ноябрьское утро. Серое, мокрое, с низким небом и запахом угля из котельных. Москва просыпалась: трамваи, грузовики, люди в ватниках, торопящиеся к проходным. Никто не знал, что четыре часа назад на Можайском шоссе стреляли в Сталина. И не узнает.

Меркулов поднял воротник шинели и пошёл к трамвайной остановке. Через четыре часа обратно в Лефортово. Продолжать.