Пробуждение 4. Польский поход

Глава 14 Гарнизон

8 октября 1939 года. Эстония, Палдиски

Порт был пуст. Причалы, склады, краны — всё целое, всё работающее, и ни одного корабля. Эстонский флот ушёл в Таллин, от греха подальше. Остались только чайки, ветер с моря и запах гниющих водорослей.

Жуков стоял на молу и смотрел на бухту. Хорошая бухта, глубокая, защищённая от штормов. Пирсы на эскадру, склады на месяц автономного снабжения. Царский флот базировался здесь до семнадцатого года. Потом ушёл, потом пришли эстонцы, теперь снова русские. История делала круг.

Рядом стоял комдив Клёнов, командир 65-го особого стрелкового корпуса. Немолодой, грузный, с усталым лицом человека, который провёл неделю в дороге и ещё не выспался. Корпус входил в Эстонию третьи сутки: двадцать пять тысяч человек, танковая бригада, два артполка, авиационный полк. По договору — для защиты эстонского нейтралитета. На деле — гарнизон, который никуда не уйдёт.

— Местные как? — спросил Жуков.

— Тихо. Смотрят, молчат. Торговать пытаются: яйца, молоко, самогон. Приказал самогон не брать, с остальным по обстоятельствам.

— Инциденты?

— Один. Позавчера, в Хаапсалу. Двое бойцов зашли в лавку, взяли табак, не заплатили. Хозяин пожаловался коменданту.

— И?

— Бойцы на гауптвахте. Табак оплачен из ротной кассы. Хозяин извинения получил.

— Кто бойцы?

— Рядовые из третьего батальона. Один из Саратова, второй из Воронежа. Деревенские, первый раз за границей. Думали, раз мы тут хозяева, значит, всё можно.

Жуков поморщился.

— Политработа где?

— Проводим. Но людей много, политруков мало. Не успеваем.

Жуков повернулся к нему. Клёнов был из старых, из тех, кто прошёл гражданскую и Польшу двадцатого года. Опытный командир, но не гибкий. Привык к тому, что армия идёт по своей земле, а местные — свои, советские. Здесь всё иначе.

— Приказ из Москвы помните?

— Помню. Никакого мародёрства, никаких конфликтов с местным населением. Мы здесь по договору.

— Не просто по договору. Мы здесь надолго. Год, два, может, дольше. Каждый инцидент — это десять рапортов, которые дойдут до Москвы. И каждый рапорт — это вопрос: почему командир корпуса не контролирует своих людей?

Клёнов кивнул. Понял.

— Покажите размещение.

Карту развернули на капоте «эмки». Ветер трепал края, приходилось придерживать руками. Октябрь, Балтика, тепла не будет до мая.

— Палдиски — база флота. Здесь разместим морскую пехоту и береговую оборону. Пирсы готовы, склады пусты, но это дело недели. Хаапсалу — штаб корпуса. Аэродром под Таллином, в Ласнамяэ. Зенитные позиции вот тут, вот тут и вот тут.

Жуков водил пальцем по карте.

— Укрепления?

— Нет. По договору нет.

— А если придётся?

Клёнов помолчал. Вопрос понял.

— Сутки на позиции полевой обороны. Неделя на что-то серьёзное, если будут материалы. Бетон, арматура, инструмент. Этого по договору тоже нет.

— Местные строители есть?

— Есть. Но работать на нас не рвутся. Платим честно, но желающих мало.

Жуков смотрел на карту. База без укреплений мишень. Двадцать пять тысяч человек в чужой стране, без линии снабжения, без глубины обороны. Если немцы войдут в Эстонию раньше, чем успеют подойти резервы…

— Эстонская армия?

— Пятнадцать тысяч. Пехота, немного артиллерии, бронеавтомобили. Авиации почти нет. Флот — два эсминца, подводные лодки, катера.

— Настроения?

— Офицерский корпус прозападный. Половина училась в Германии или Англии. Младшие — местные, многие из бывших лесных братьев. Им всё равно, кто платит жалованье.

— Не всё равно, — сказал Жуков. — Пока всё равно. Пока мы ведём себя прилично. Как только начнётся — вспомнят всё. И лесных братьев вспомнят, и двадцатый год, и то, как Юденич шёл на Петроград.

Клёнов молчал. Он был из тех, кто шёл с Юденичем. С другой стороны, но шёл. Помнил, как эстонцы стреляли в спину отступавшим белым. Помнил, как потом договаривались с ними, как признавали независимость, как уходили.

— Двадцать лет прошло, — сказал он наконец. — Они забыли.

— Никто ничего не забывает, — ответил Жуков. — Просто молчат. До поры.

Таллин встретил дождём. Улицы узкие, мощёные, дома каменные, черепичные крыши. Средневековый город, шпили церквей, крепостные стены. Красиво. Чужое.

Машина медленно пробиралась по брусчатке. Местные жались к стенам, когда проезжала колонна. Не разбегались, не кричали — просто отступали и смотрели. Лица замкнутые, непроницаемые. Так смотрят на дождь: неприятно, но ничего не поделаешь.

Женщина с корзиной остановилась у перекрёстка, пропуская грузовик. Посмотрела на Жукова, он сидел в открытой «эмке», был виден хорошо. Взгляд холодный, оценивающий. Не страх, не ненависть. Просто ожидание. Она знала, что они пришли. Ждала, что будет дальше.

Жуков отвернулся. Он видел такие взгляды в Монголии, когда входили в китайские деревни. Там тоже смотрели и ждали. Там было проще: враг был очевиден, японцы были рядом. Здесь враг неочевиден. Здесь враг они сами, если ошибутся.

Штаб разместился в здании бывшего русского консульства. Трёхэтажный особняк на холме, высокие потолки, лепнина, паркет. На стене портрет Сталина, свежий, ещё пахнет краской. Рядом — карта Эстонии с пометками: дислокация частей, склады, маршруты снабжения.

Жуков прошёл в кабинет, сел за стол. На столе стопка рапортов, сводки, телеграммы. Первые три дня — сплошная логистика: кто где стоит, чего не хватает, что сломалось по дороге.

Не хватало всего. Топлива на неделю автономного хода. Боеприпасов полный возимый запас, но склады пусты. Запчастей — треть техники требует ремонта после марша. Продовольствия местного не берём, своё заканчивается.

— Товарищ комкор.

Адъютант, молодой лейтенант с испуганными глазами. Первый раз за границей, первый раз в штабе такого уровня.

— Телеграмма из Москвы. Шифровка, лично вам.

Жуков взял бланк. Расшифровал сам, не доверяя шифровальщику.

«Завершив инспекцию, прибыть в Москву для доклада. Срок 10 октября. Сталин».

Десятое. Послезавтра. Значит, завтра ещё здесь, ночным поездом в Ленинград, оттуда самолётом.

Он отложил телеграмму и взял карандаш. На чистом листе начал писать тезисы доклада.

База Палдиски — удовлетворительно. Порт, склады, причалы. Укреплений нет. Время на строительство: минимум месяц при наличии материалов.

Аэродром Ласнамяэ — удовлетворительно. Полоса бетонная, ангары на два полка. Зенитного прикрытия недостаточно.

Личный состав — боеспособен. Дисциплина на уровне. Инцидентов с местным населением: один, урегулирован.

Снабжение — критически. Линия: Ленинград — Нарва — Таллин. Железная дорога одноколейная, пропускная способность низкая. В случае боевых действий — проблема.

Он остановился. Перечитал написанное. Сухо, по-штабному. Но главное было не в этих пунктах.

Главное: база — ловушка. Двадцать пять тысяч человек в стране, которая нам не принадлежит, с населением, которое нас терпит, но не любит. Без укреплений, без глубины, без резервов ближе Пскова.

Если немцы ударят через Прибалтику…

Но немцы не ударят. Пока. У них пакт с Москвой, им нужна Франция, потом Англия. Прибалтика подождёт.

А потом?

Потом будет война. Жуков знал это с той же уверенностью, с какой знал, что завтра взойдёт солнце. Пакт бумага. Бумага не остановит танки. Рано или поздно немцы повернут на восток. И эти базы станут либо плацдармом для обороны Ленинграда, либо котлом для двадцати пяти тысяч, которые не успеют отступить.

Он дописал последний пункт:

Вывод: базы — первый шаг. Для обеспечения обороны северо-западного направления необходим полный контроль над Прибалтикой. Рекомендация: подготовить план на случай изменения политической обстановки.

Поезд шёл через ночь. За окном темнота, редкие огни станций, эстонские названия на перронах. Хаапсалу. Кейла. Палдиски. Названия, которые через два года будут звучать в сводках Совинформбюро. Или не будут если успеть.

Жуков не спал. Сидел в купе, смотрел в окно и думал.

Месяц назад он был в Монголии. Халхин-Гол, степь, японские танки. Там всё было ясно: враг, фронт, приказ. Здесь другое. Базы по договору, нейтральная страна, местные, которые смотрят и молчат. Война без войны.

Сталин вызвал его лично. Не через штаб, не через наркомат лично. Шифровка с одной подписью. Это что-то значило. Что именно — узнает послезавтра.

Поезд стучал колёсами. За окном проплыл огонёк — станция, полустанок, чья-то жизнь. Эстония спала. Жуков не спал.

Он думал о базах, которые нельзя удержать. О дорогах, которые не выдержат снабжения. О людях, которые смотрят и молчат.

И о войне, которая придёт. Не сегодня. Не завтра. Но придёт.