Пробуждение 4. Польский поход

Глава 8 Гродно

20 сентября 1939 года. Москва, Кремль

Третий день операции прошёл почти без происшествий. Четвёртый тоже. На Украинском фронте Тимошенко занял Тарнополь, вышел к Станиславову, двигался на Львов. Сопротивления ноль: польские гарнизоны сдавались или уходили, иногда организованными колоннами, с оружием, в направлении румынской границы. Население встречало по-разному: на Волыни — хлеб и флаги, в Галиции — тише, настороженнее. Инцидентов с местными три, мелких, решённых на месте.

На Белорусском фронте то же. Барановичи, Пинск, Молодечно заняты. В Вильно вошли вчера. Город целый, мосты целые, население спокойное. Литовцы на юге ждали своего часа: Вильнюс обещан, но позже, после оформления.

К вечеру девятнадцатого сводка выглядела ровно. Красные стрелки на карте Шапошникова ползли на запад равномерно, без разрывов и провалов. Общие потери за трое суток: девять убитых, двадцать три раненых. Меньше, чем на учениях.

Двадцатого утром Шапошников пришёл с лицом, которое Сергей научился читать: ровное, собранное, но без обычного спокойствия. Чуть сжатые губы, чуть глубже складка у переносицы. Лицо человека, несущего плохую новость и уже решившего, как её подать.

— Гродно, — сказал он, садясь.

— Слушаю.

— 20-я танковая бригада вышла к городу вчера вечером. Командир бригады комбриг Борзилов решил взять город с ходу, используя темп продвижения. Ввёл танки в город утром двадцатого, с северного и восточного направлений.

— Пехота?

Шапошников выдержал паузу. Сложил руки на папке, пальцы сцеплены, побелевшие в суставах.

— Стрелковые части отстали. 305-й полк — в двадцати пяти километрах на подходе. 101-я стрелковая дивизия — в тридцати. Борзилов не стал ждать.

Не стал ждать — ввёл танки без пехоты. На узких улицах, среди каменных домов, где каждое окно — бойница, каждый перекрёсток — засада.

— Что в городе?

— Гарнизон. Численность уточняется, предположительно до трёх тысяч. Регулярные части — два батальона пехоты, пограничники, жандармерия. Кроме того — ополчение: полиция, осадники, гражданские. По донесениям — в обороне участвуют гимназисты. Подростки.

— Укрепления?

— Полевые. Баррикады на перекрёстках, огневые точки в зданиях. Противотанковых средств у поляков мало — ружья, гранаты, бутылки с бензином. Но в городе этого достаточно.

Достаточно. Бутылка с бензином, брошенная из окна второго этажа, — двух килограммов горящей жидкости хватает, чтобы залить моторную решётку БТ-7. Танк горит за три минуты. Экипаж, если успевает выбраться, выскакивает прямо под огонь стрелков из соседнего дома. Не успевает — сгорает внутри.

Знал это не из книг.

— Потери?

— На утро двадцатого — неполные данные. Шесть танков подбито. Четыре сгорели. Потери личного состава уточняются. Связь с Борзиловым — с перебоями: радиостанция на командном пункте бригады повреждена осколком, работает одна из трёх.

— Борзилов запрашивал пехоту?

— Нет. По рапорту, рассчитывал подавить сопротивление бронёй и скоростью.

Бронёй и скоростью. Танковый рецепт, который работает в поле — на открытом пространстве, где можно маневрировать, вести огонь с дистанции, давить позиции массой. В городе он не работает. В городе танк превращается в мишень: высокую, шумную, слепую. Башня не задирается достаточно, чтобы стрелять по верхним этажам. Механик-водитель видит только полосу асфальта перед собой. Пехотинец на крыше с гранатой сильнее любой брони.

Борзилов этого не знал. В учебниках тридцатых годов городскому бою посвящено полстраницы. Штурм укреплённых позиций: атака в лоб, огневая подготовка, бросок пехоты. Танки в поддержку, не наоборот.

Но Борзилов решил иначе: быстро, решительно, с ходу. Инициатива. Именно то, чего требует устав. И именно то, что убивает людей, когда инициатива не подкреплена разведкой.

— Продолжайте, Борис Михайлович.

Шапошников раскрыл папку. Лист оказался рукописным, из оперативного дежурного, торопливый почерк.

— К полудню двадцатого бои продолжаются. Борзилов подтянул мотострелковый батальон бригады, пехота вошла в город. Бои — поквартальные, от дома к дому. Поляки отходят к центру, к казармам. Огонь плотный. Снайперы.

— С крыш?

— С крыш, из окон, с колоколен. Один снайпер — по донесениям, женщина — стрелял с чердака трёхэтажного дома на перекрёстке. Убила троих, прежде чем дом разнесли танковым выстрелом.

Женщина. Или гимназист. Или старик-осадник, воевавший ещё в двадцатом. Люди, защищавшие свой город. Для них это была война — настоящая, не марш по пустым дорогам. Для них красные стрелки на карте Шапошникова означали танки на их улицах.

— Борис Михайлович. Подробности — позже. Сейчас: почему не обошли?

Шапошников посмотрел на карту. Гродно стоял на Немане, на пересечении дорог. Крупный узел, перекрёсток путей.

— Обход возможен — с юга, через Лунно. Мосты на Немане южнее города — целые. 305-й полк на подходе с юга.

— Почему Борзилов не запросил координации с пехотой и не обошёл?

Шапошников помедлил.

— Борзилов — танкист. Командир танковой бригады. Его задача — занять Гродно. Он увидел цель, и у него были танки. Оценил обстановку, решил, что сопротивление подавит. Переоценил возможности бронетехники в городской застройке.

Не ответил — стоял у карты и смотрел на точку с надписью «Гродно», на синюю ленту Немана, на жёлтые нитки дорог, веером расходящихся от города.

Комбриг Борзилов. Не трус, не дурак — храбрый, решительный командир, который сделал то, чему его учили. Атаковать. Не ждать. Проявить инициативу. Армия так воспитала: кто стоит — тот виноват. Кто идёт вперёд — тот герой.

Результатом стали горящие танки на гродненских перекрёстках и трупы на булыжной мостовой.

— Что с 305-м полком?

— Передовые подразделения на подходе. Второй батальон — в районе Лунно, выходит с юга.

Дорохов. Капитан, которого Сергей не знал по имени и никогда не узнает, — один из сотен комбатов, топающих по грязи в сторону города, про который они ничего не знают. Второй батальон 305-го полка. Четыре сотни человек, которые через несколько часов услышат стрельбу.

— Передайте в штаб Белорусского фронта. Лично от меня, Шапошникову на подпись: 305-му полку — не входить в город. Обойти с юга, занять рубеж на Немане. Блокировать город с этого направления. Штурм — только после подхода дивизии в полном составе, с артиллерией.

Шапошников записал. Приказ уйдёт по проводу в Минск, из Минска — шифровкой в штаб армии, из штаба — в полк. Три звена. Если связь не оборвётся, если шифровальщик не ошибётся, если штаб полка сумеет довести до батальонов — дойдёт за два часа. Может, за три. Может, к тому времени Дорохов уже будет в городе.

— Далее. По Борзилову: после взятия Гродно — рапорт. Почему вошёл без пехоты. Почему не запросил координации. Почему не провёл разведку. По пунктам.

— Разумеется.

Шапошников закрыл папку, встал и на пороге обернулся:

— Товарищ Сталин. Гродно будет взят. К вечеру или завтра утром. Потери — в пределах допустимого.

— Допустимого для кого, Борис Михайлович?

Шапошников остановился. Не ожидал. Борис Михайлович Шапошников, профессор военного искусства, человек, думавший армиями и корпусами, — потери для него были статистикой: число, процент от общего состава, соотношение к выполненной задаче. Германская штабная школа со времён Клаузевица и Мольтке так и устроена: расчёт, а не сострадание.

Но Сергей не был штабистом. Сергей был сержантом, знавшим, как выглядит тело, пролежавшее сутки на солнце.

— Мне нужен поимённый список потерь, — сказал он. — Убитые, раненые. Фамилия, звание, подразделение. К моменту, когда бои закончатся.

— Товарищ Сталин…

— Поимённый.

Собрал бумаги и вышел, не оглядываясь.

Гродно взят. Бои закончились утром — последние защитники сдались в казармах на южной окраине, когда кончились патроны. Часть гарнизона ушла за Неман, часть рассеялась. Город под контролем.

Читал сводку стоя, у карты — тон доклада, не рассказа: цифры, направления, часы.

— К вечеру двадцатого в бой вступили подразделения 101-й стрелковой дивизии. Пехота заняла восточные кварталы. Поляки отошли к центру. Ночью — перестрелки, спорадический огонь. Утром двадцать первого — зачистка.

— Триста пятый?

— Обошёл город с юга. Приказ получен вовремя. Второй и третий батальоны заняли рубеж на Немане. Потерь нет.

Потерь нет. Два батальона, сделавших то, что должна была сделать вся группировка: обойти, блокировать, не лезть в лоб. Двадцать километров в обход — и ни одного убитого.

— Комбриг Борзилов?

— Жив. Руководил боем из штаба на северной окраине. По его рапорту…

— Потери, Борис Михайлович. Общие.

Шапошников открыл второй лист.

— 20-я танковая бригада: десять убитых, тридцать семь раненых. Сгорело шесть танков БТ-7, ещё четыре повреждены, ремонтопригодны. Мотострелковый батальон бригады: двадцать два убитых, шестьдесят один раненый. 101-я стрелковая дивизия: подразделения, участвовавшие в бою: сорок семь убитых, сто двенадцать раненых. Итого: семьдесят девять убитых, двести десять раненых.

Семьдесят девять. Число повисло в воздухе. Плюс те, кто умрёт от ран в ближайшие сутки. Шапошников знал эту арифметику: в полевых условиях, без хирургов и нормальных госпиталей, из тяжелораненых умирает каждый пятый. Может, каждый четвёртый. Ещё сорок-пятьдесят человек — и цифра в рапорте станет круглее.

К концу недели число дойдёт до ста с лишним. Сергей это знал, потому что считал так же, как Шапошников, — только с другой стороны.

— Список.

Шапошников протянул третий лист. Рука не дрогнула. Убитые — пофамильно. Семьдесят девять строк, машинописных, с сокращениями: фамилия, инициалы, звание, подразделение. Кр-ц Иванов Н. П., 20 тбр. Мл. л-т Горелов С. А., 101 сд. Кр-ц Савченко О. И., 101 сд. Кр-ц Терещенко М. В., мсб 20 тбр.

Семьдесят девять строк, умещавшихся на двух страницах. Список людей, которые были живы позавчера утром.

Читал — медленно, строку за строкой, как читают приговор. Шапошников стоял рядом и молчал. Может быть, впервые за долгую штабную карьеру наблюдал, как Верховный читает список потерь при штурме города.

Среди семидесяти девяти были танкисты, сгоревшие в БТ на перекрёстках. Был лейтенант, убитый снайпером — тем самым, из дома на перекрёстке, — и трое из мотострелкового батальона, погибшие, когда гранату бросили из подвала в окно первого этажа. Были двое, раздавленные рухнувшей стеной после попадания снаряда.

Стали строчками.

Положил список на стол. Лицевой стороной вверх, чтобы фамилии были видны.

— Борис Михайлович. Комбриг Борзилов.

— Да.

— Не снимать. Пока не снимать.

Шапошников не показал удивления. Ждал.

— Борзилов — храбрый офицер. Инициативный. Решительный. Ровно те качества, которые мы хотим видеть в командире. — Сергей помолчал. — Но он вошёл в город без пехоты, без разведки, без координации. Результат — вот.

Палец коснулся списка.

— У Борзилова — отчёт. Подробный. Почему принял решение. Что знал, чего не знал. Какие варианты рассматривал. Если рассматривал. Этот отчёт на стол мне, а потом в учебное пособие. Для академии, для курсов. Гродно — первый городской бой Красной Армии в этой операции. Он должен стать последним, проведённым так.

Шапошников слушал, не перебивая. Карандаш в руке — неподвижный, как указка.

— Второе. Командир 305-го полка — кто?

— Полковник Осташенко.

— Осташенко обошёл Гродно с юга. Выполнил приказ, но до приказа — уже двигался в обход. Проявил инициативу — правильную. Блокировал город без штурма. Потерь ноль. Отметить. Представить к награде по итогам операции.

— Понял.

— И комбаты его — тоже. Те, кто вышел к Неману. Запросите фамилии у Осташенко.

Кивнул и вышел.

Кабинет, лампа, карта на стене. Гродно: маленький кружок, перечёркнутый красным карандашом. Взят.

Семьдесят девять убитых — за то, что можно было не штурмовать. Обойти с двух сторон, блокировать, подождать сутки. Гарнизон без снабжения и без связи с командованием сдался бы сам — или ушёл за Неман. Мост можно перехватить. Город взять тихо, через переговоры, через белый флаг.

Но Борзилов увидел цель и пошёл вперёд. Потому что так учили. Потому что инициатива. Потому что танки.

Он надеялся, что здесь будет иначе — приказы о координации, требования разведки, «не стрелять первыми». Не помогло. Борзилов не получал этих приказов или получил и отложил: город рядом, колонна на марше, темп.

Армия едет прямо, пока не повернёшь руль. Рулём служит приказ. Но приказ идёт четыре часа. За четыре часа Борзилов уже стреляет по баррикадам.

Стоял у карты. В Сирии, после каждого боя, разбирали так же: причины, выводы, следующий шаг.

Причины: атака без пехотной поддержки. Отсутствие разведки. Нет координации танков с пехотой и артиллерией. Командир бригады принял решение единолично.

Системные: нет доктрины городского боя. Нет учебников по штурму укреплённых пунктов. Связь — пехота отстала на двадцать пять километров, и командир бригады это знал.

Решение уже озвучено Шапошникову, но не всё. Оставалось главное — директива Генштабу: запрет ввода танков без пехотного прикрытия, обязательная разведка перед штурмом, обход как приоритет перед лобовой атакой. Не рекомендация, а приказ. Бумага с подписью, которую нельзя отложить и забыть.

Семьдесят девять убитых. За весь поход — если вычесть Гродно — потери составили двадцать с небольшим. Гродно утроил общее число в один день. Один город. Одно решение одного комбрига.

А против Гродно стояли три тысячи ополченцев с охотничьими ружьями. Что будет, когда вместо ополченцев — вермахт? Вместо бутылок с бензином — PaK 36 на каждом перекрёстке? Вместо гимназистов — обученная пехота с пулемётами и миномётами?

Посмотрел на список перед собой. Семьдесят девять строк. Машинописные, ровные, через один интервал.

Убрал в папку. Не выбросил — убрал. Эта папка останется в ящике стола. Через две недели, на разборе операции, она ляжет на стол перед Борзиловым, перед Тимошенко, перед Шапошниковым. Перед всеми, кто будет сидеть в зале и слушать сводки о «в целом успешном» походе.

Семьдесят девять фамилий — против «в целом успешно».

Этого хватит.