Пробуждение 4. Польский поход

Глава 28 Снег

2 декабря 1939 года. Ближняя дача.

Яков позвонил накануне вечером. Спросил осторожно, как человек, который не уверен, что звонит вовремя: «Отец, ты будешь на даче в воскресенье?» Сергей сказал: буду. Яков помолчал секунду, потом: «Мы приедем, если не против. С Галей. Светлана говорит, она ещё не видела снега по-настоящему».

По-настоящему. Галя родилась в апреле тридцать седьмого, и всё, что она видела зимой, видела из окна или с рук, закутанная так, что и не разберёшь, снег там за стеклом или просто белое. Третий год. Самый возраст, когда мир ещё удивляет.

Сергей приехал рано, до девяти. Охрана открыла ворота, кивнула молча, как всегда. Декабрь выдался сухой, без оттепелей: снег лежал плотный, синеватый в тени деревьев и слепяще белый там, где его уже тронуло утреннее солнце. Берёзы вдоль дорожки стояли без листьев, чёрные ветки на белом, как чернила на бумаге.

Валентина протопила с ночи. Дом встретил теплом и запахом пирогов: она пекла с утра, не спрашивая, будут ли гости, просто знала, что воскресенье — это пироги. Двадцать лет в этом доме, сначала при одном хозяине, теперь при другом; Сергей так и не понял до конца, видит ли она разницу.

Он прошёл в кабинет, сел, открыл папку с бумагами — и закрыл. Воскресенье. Папка подождёт.

В начале одиннадцатого во дворе захрустел снег под колёсами. Сергей вышел на крыльцо.

Яков выбирался из машины первым. За ним Юля с Галей на руках: девочка была замотана в столько слоёв, что напоминала кочан капусты: шубка, шарф, шапка с помпоном, поверх шапки ещё платок. Юля поставила её на снег, придержала за плечи.

Галя посмотрела вниз.

Потом подняла ногу и опустила в снег. Нога провалилась почти по колено. Галя уставилась на то место, где только что была нога. Потом на Юлю. Потом снова на снег.

— Белое, — сказала она.

— Снег, — сказала Юля.

— Белое, — повторила Галя, уже увереннее, как будто это многое объясняло.

Яков поймал взгляд Сергея. Не улыбнулся — только чуть дёрнулся угол рта. За восемь месяцев после Халхин-Гола из него ушло что-то напряжённое, то, что раньше сидело в нём постоянно, даже когда он молчал. Теперь молчал иначе.

— Здравствуй, отец.

— Здравствуй. Дорога нормально?

— Нормально. Светлана ещё не приехала?

— Скоро будет.

Они стояли на крыльце и смотрели, как Галя пробует снег. Пробовала методично: наступала, смотрела на след, отступала, наступала рядом, сравнивала. Потом нагнулась, подобрала горсть, понюхала. Понюхала ещё раз.

— Холодное, — сообщила она маме.

— Холодное, — согласилась Юля.

Галя сунула снег в рот. Юля успела перехватить только половину.

— Нельзя, — сказала Юля.

— Вкусное.

— Всё равно нельзя.

Галя обдумала это противоречие. Потом выплюнула снег с видом человека, который сделал правильный вывод, но сохранил при этом достоинство.

Сергей спустился с крыльца. Снег скрипел под сапогами, тот особый декабрьский скрип, сухой, короткий, который бывает только при морозе. Галя услышала, обернулась. Посмотрела на его следы. На свои. На его.

— Деда, — сказала она. — Топ-топ.

— Топ-топ, — согласился Сергей.

Галя взяла его за палец — не за руку, именно за один палец, двумя своими ладонями, и потянула. Куда тянула, было неясно. Просто вперёд, туда, где снега было больше.

Светлана приехала в половине двенадцатого, выскочила из машины раньше, чем та остановилась. Шапка набекрень, коса выбилась. Увидела Галю, которая к тому времени уже ползала по сугробу у забора, и кинулась туда же, не заходя в дом.

— Галя, смотри! — Светлана взяла снег, слепила кое-как и запустила в берёзу. Снег рассыпался на полдороге. — Надо вот так, плотнее.

Галя смотрела на неё с серьёзностью учёного, наблюдающего новый опыт.

— Снег не держится, — объяснила Светлана. — Слишком сухой. Надо дышать на него.

— Зачем? — спросила Галя.

— Чтобы липкий стал.

Галя взяла снег, подышала на него с сосредоточенным видом. Снег не стал липким, рассыпался.

— Не получается, — сообщила она.

— Ещё.

Они дышали на снег вдвоём, обе согнувшись над горстью, которую Светлана держала в ладонях. Сергей стоял в трёх шагах и не двигался. Яков подошёл, встал рядом.

— Она в прошлом году была слишком маленькой, — сказал Яков тихо. Не объяснение, просто мысль вслух.

— Знаю.

— Ты помнишь, как Светлана первый раз увидела снег?

Сергей не помнил. Светлана в тридцать шестом была уже десятилетней девочкой, которая снег, конечно, видела.

— Нет, — сказал он.

Яков кивнул, как будто ожидал этого ответа.

— Я тоже не помню. Первое, что помню — как ты читал мне что-то. Что-то длинное. Я не понимал слов, но слушал голос.

Сергей промолчал. Яков говорил редко о детстве, и когда говорил, всегда с этой осторожностью, как будто проверял, не хрустнет ли под ногами.

— На Халхин-Голе подумал: может, не так важно, было ли это. Важно, что помню.

Светлана с Галей добились своего: снег наконец слепился, неровный, больше похожий на кусок льда, чем на снежок. Галя держала его обеими руками, торжественно, как флаг.

— Получилось! — закричала Светлана.

Галя посмотрела на снежок. На Юлю. На Сергея.

— Деда, держи.

Сергей поймал снежок. Тот немедленно развалился в ладонях.

— Сломал, — сказала Галя с упрёком.

— Растаял.

— Сломал, — повторила Галя непреклонно.

Светлана засмеялась. Яков тоже, неожиданно, открыто. Сергей редко слышал его смех, и каждый раз немного удивлялся тому, что он у него такой же, молодой.

Юля позвала с крыльца обедать. Галя категорически отказалась идти в дом. Пришлось уговаривать пять минут, потом объяснять, что снег никуда не денется, потом пообещать, что после обеда снова выйдут. Галя проверила это обещание взглядом, в котором было недоверие пополам с готовностью поверить, и пошла.

За столом было тесно и шумно, насколько может быть шумно четыре взрослых и ребёнок. Валентина принесла пироги с капустой, потом суп, потом кашу. Галя ела кашу без уговоров, что, по словам Юли, было редкостью и подозрительным знаком.

— Она просто замёрзла, — сказала Светлана.

— Я не замёрзла, — возразила Галя, не отрываясь от каши.

— Тогда почему ешь?

— Вкусная.

Валентина поставила на стол компот и ушла на кухню. Сергей налил Якову, налил себе. Яков взял стакан, повертел.

— Отец, — сказал он. — Я хотел сказать. Юля беременна. Второй месяц.

Юля смотрела в тарелку. Светлана замерла с кружкой на полпути ко рту.

— Поздравляю, — сказал Сергей.

— Спасибо.

— Когда?

— В июне.

Июнь. Сергей взял стакан с компотом. Вишнёвый, тёмный. Смотрел на него секунду.

— Хорошо, — сказал он.

Светлана поставила кружку, перегнулась через стол и обняла Юлю. Та растерялась на секунду, потом ответила — осторожно, как обнимает человек, не привыкший к внезапным объятиям. Галя смотрела на них поверх каши с выражением вежливого интереса.

— Брат? — спросила она у матери.

— Не знаем ещё, — сказала Юля.

— Хочу брата.

— Посмотрим.

— Хочу брата, — повторила Галя, на этот раз с нажимом, как будто это что-то меняло.

Яков поймал взгляд Сергея. Кивнул. Сергей кивнул в ответ.

После обеда Галю уложили спать в маленькой комнате, где когда-то ночевал Яков. Юля сидела рядом, пока та не уснула, потом вышла и тихо прикрыла дверь. В гостиной Светлана читала, нашла на полке что-то, уткнулась с ногами в кресло. Яков ушёл на кухню помочь Валентине с посудой, хотя та и не просила.

Сергей оделся и вышел на улицу.

Снег за три часа осел немного, стал чуть плотнее. Следы от утра остались: Галины маленькие ямки, Светланины длинные, его собственные. Дорожку расчистили ещё с утра, но бока сугробов были нетронуты, синие в тени дома.

Он прошёл до конца дорожки, до ворот, повернул. Охрана не появлялась: знали, что это просто прогулка, не выход. Берёзы стояли тихо, без ветра.

За спиной скрипнула дверь.

— Замёрз бы, — сказал Яков. — Пальто хотя бы надел.

— Не успел замёрзнуть.

Яков спустился с крыльца, встал рядом. Постоял, глядя на дорожку.

— Я думал об этом, — сказал он. — Всю осень думал. Про ребёнка. Про то, что если будет война…

— Будет.

— Да. Я понимаю. — Пауза. — Я хочу служить. Не в штабе, в артиллерии. Ты знаешь.

— Знаю.

— Ты не будешь против.

Не вопрос. Сергей посмотрел на берёзы.

— Нет, — сказал он. — Не буду.

Яков молчал минуту. Потом:

— Юля боится.

— Конечно боится.

— Я не могу ей объяснить. Что это важно. Что я не могу иначе. Она понимает, но всё равно боится.

— Это разные вещи.

— Да. — Яков поднял воротник. — Ты умеешь объяснять. Мог бы ей…

— Нет, — сказал Сергей.

Яков посмотрел на него.

— Это не моё, — сказал Сергей. — Это между вами. Я не должен туда лезть.

Яков помолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Сам.

Они постояли ещё немного. Дверь снова открылась: Светлана, без пальто, накинула на плечи что-то первое попавшееся:

— Вы не замёрзли?

— Иди в дом, — сказал Сергей.

— Я только спросила. — Она не уходила. — Галя проснулась. Зовёт деду.

— Скоро.

Светлана вернулась, громко топая по ступенькам. Яков почти улыбнулся.

— Она тебя любит, — сказал он.

— Я знаю.

— Это… — Яков остановился. Подбирал слово, не нашёл, махнул рукой. — Хорошо. Просто хорошо.

Сергей вернулся в дом. Галя сидела в кровати, не вставая, и смотрела на дверь, терпеливо, как умеют только маленькие дети, которым ещё не сказали, что ждать неприятно. Увидела Сергея, немедленно встала на матрасе и потянула руки.

— Снег, — потребовала она. — Обещали.

— Обещали, — согласился Сергей. — Оденемся?

Одевались долго. Галя не давала застёгивать пуговицы и настаивала на том, что сделает это сама, — в результате пуговицы были застёгнуты в неправильные петли, и Юле пришлось переделывать под видом «поправить воротник». Галя на это не купилась, но смирилась. Шапка надевалась три раза: первый — неровно, второй — Галя сняла сама и надела снова, третий — Юля отступила и оставила как есть.

На улице Галя сразу пошла к сугробу у забора, тому самому. Светлана двинулась следом. Сергей стоял на дорожке и смотрел.

Светлана учила Галю лепить снежки, Галя падала в снег и обнаруживала, что встать сложнее, чем упасть, Светлана поднимала её и тут же падала сама, нарочно, чтобы Гале не было обидно. Яков вышел с кружкой чаю, встал у крыльца. Юля пристроилась рядом, прислонилась плечом, он придержал её локоть.

Солнце садилось рано, по-декабрьски: в четыре уже потянуло синевой, тени стали длинными. Галины следы изрыли весь двор, хаотично, без логики, как бывает, когда идёшь не куда нужно, а просто идёшь.

— Темнеет, — сказала Юля.

— Ещё чуть-чуть, — сказала Светлана.

— Галя, пора.

— Ещё.

— Пора, пора.

Галю уводили с боем, но без слёз: Светлана пообещала приехать снова, на следующей неделе, и снова лепить снежки. Галя запомнила это обещание с точностью, которую Сергей успел за ней заметить: она не забывала ничего, что ей обещали, и всегда спрашивала потом.

Машина Якова ушла первой. Сергей стоял на крыльце и смотрел, как задние фонари исчезают за поворотом. Потом уехала Светлана, помахала из окна, крикнула что-то про следующие выходные.

Двор опустел.

Валентина убирала со стола. Охрана ходила по периметру, невидимая за деревьями. Снег лежал изрытый, в следах, с ямками от падений и дорожками, которые не вели никуда.

На перилах крыльца осталась Галина варежка. Синяя, шерстяная, совсем маленькая. Одна.

Сергей взял её, положил в карман. Завтра позвонит Юля, спросит. Нашёл, скажет он. Нашёл.

Он постоял ещё немного. Потом зашёл в дом.