Пробуждение 4. Польский поход

Глава 19 Слиток

(Пс: Да правильнее было бы вольные старатели. Но тут больше про промышленную добычу. Я проверил были такие.)

12 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Малышев вошёл загорелым до черноты: лицо, шея, руки. Загар не южный, курортный, а степной, выжженный, с белыми морщинами у глаз от постоянного прищура. Пустыня метит так, что не отмоешь до весны. Костюм на нём сидел неловко, как на вешалке. За десять месяцев Кызылкумов Малышев высох. Московский пиджак, подогнанный в январе, теперь висел на плечах.

С собой нёс портфель. Обычный, казённый, коричневый, потёртый по углам. Пахло от него пылью и солёным потом.

— Садитесь.

Малышев сел. Портфель поставил на колени, не на стол.

Сергей помнил его по январской встрече. Тогда, перед экспедицией, Малышев держался скованно. Молодой, тридцать два года, кандидат наук, не привыкший к высоким кабинетам. Говорил быстро, сбивался, краснел. Обещал результат через полгода и, кажется, сам не верил.

Теперь не краснел. И не торопился.

— Привёз?

Малышев расстегнул портфель, достал свёрток из промасленной тряпки, развернул и положил на стол.

Слиток. Небольшой, с ладонь, неровный, с бугристой поверхностью и тусклым жёлтым блеском. Не тот золотой цвет, который в кино. Темнее, грязнее, с сероватым налётом. Необработанный, неаффинированный, прямо из тигля. На боку выцарапано: «Р-7, 10.39, 1».

Рудник-7. Октябрь тридцать девятого. Номер первый.

Сергей взял его в руку. Тяжёлый, непривычно для размера. Килограмм с лишним. Тёплый от портфеля, с шершавой фактурой, похожей на застывшую кашу. Ничего красивого. Кусок металла, ради которого тысячу лет убивали. Ради которого он отправил тридцатидвухлетнего геолога в пустыню.

— Вес?

— Тысяча сто семьдесят граммов. Проба предварительная, около восьмисот. После аффинажа будет девятьсот девяносто девять.

— Это первый?

— Первый из плавки. Руду начали перерабатывать в сентябре, но плавильный цех запустили только в октябре. Первые три недели дробили, промывали, накапливали концентрат. Двенадцатого октября первая плавка.

— Сколько всего за октябрь?

Малышев полез во внутренний карман, достал блокнот. Маленький, в клеёнчатой обложке, распухший от записей, с заложенными карандашом страницами.

— Семнадцать килограммов четыреста двенадцать граммов. Необработанного. После аффинажа примерно четырнадцать килограммов чистого.

— За один месяц.

— За неполный. Двенадцать рабочих дней, если точно. Цех выходил на режим, печь дважды останавливали: футеровка не держала температуру, латали.

— Сколько при полной загрузке?

Малышев перевернул страницу.

— По расчёту: пятьдесят, шестьдесят килограммов в месяц. К весне, если удвоим дробильные мощности и поставим вторую печь, до ста. За год тонна. Может, чуть больше.

Тонна золота в год. Сергей поставил слиток на стол. Тихо, без стука. Золото глушит звук.

В голове уже считал. Не золотом, а тем, во что оно превратится. Тонна это примерно тридцать пять тысяч тройских унций. По текущему курсу, чуть больше миллиона долларов. Немного по масштабам государства. Но это первый год. Одна печь. Неполная загрузка.

— Содержание в руде подтвердилось?

— Тридцать четыре грамма на тонну. Чуть ниже, чем в лабораторных пробах, но разброс нормальный, жила неоднородная. Есть участки до пятидесяти. Есть по двадцать.

— Запасы?

— Подтверждённые, сорок две тонны, если мерить золотом, а не породой. Предварительные, по геофизике, до семидесяти. Но это пока один горизонт. Если заложим шахту глубже…

Он запнулся. Помолчал секунду.

— Рано говорить. Нужна разведка, бурение. Полгода работы.

Не обещал лишнего. В январе обещал и краснел. Теперь ставил границу между тем, что знает, и тем, что предполагает. Пустыня научила.

— Люди?

— Сто сорок человек на руднике. Геологи, горняки, плавильщики. Охрана, взвод НКВД, двадцать бойцов. Снабжение из Навои, караваном, раз в две недели. С водой тяжело: колодец один, дебит слабый. Летом не хватало, возили цистерной. Зимой проще.

— Больные?

— Дизентерия в августе, семеро слегли. Вылечили. Один перелом: горняк, камнем придавило руку в забое. Отправили в Бухару, сейчас на больничном.

Сергей кивнул. Сто сорок человек в пустыне, без нормальной воды, без дороги, с одним колодцем и караваном раз в две недели. Золото добывали не романтики с кирками, а люди, которым сказали копать, и они копали.

— Зуев?

— На месте. Связь устойчивая: радиостанция работает, сеансы дважды в сутки. Зуев надёжный, не подвёл ни разу.

— Рахимов?

— Проводник. Остался при руднике. Знает каждую тропу, каждый колодец; без него караваны не пройдут. Просил зарплату повысить, поднял из своих средств, из фонда экспедиции.

— Правильно. Оформите его в штат, официально. С надбавкой за условия.

Малышев записал. Быстро, коротко, не переспрашивая.

Сергей встал, подошёл к окну. Ноябрьская Москва за стеклом: мокрый снег на крышах, фонари в тумане, кремлёвская стена в желтоватой подсветке. От стекла тянуло холодом, влагой. Далеко отсюда, за тысячи километров, голая степь, песок, скалы Тамдытау, барак с печью, в которой плавился концентрат. Две точки на карте, связанные радистом Зуевым и караваном верблюдов.

— Что нужно?

Малышев ждал этого вопроса. Блокнот уже открыт на нужной странице.

— Первое. Дорога. Сейчас от Навои до рудника сто двадцать километров по бездорожью. Караван идёт четверо суток. Грузовик прошёл бы за день, но дороги нет. Нужна грунтовка, хотя бы в одну полосу. Стоимость не считал, это не моя специальность.

— Дальше.

— Второе. Вторая печь. Текущая кустарная, из огнеупорного кирпича, сложена на месте. Тянет, но с перебоями. Нужна заводская, с нормальной футеровкой. Производительность вырастет вдвое.

— Дальше.

— Третье. Вода. Один колодец на сто сорок человек и производство, этого мало. Нужна скважина, глубокая, метров на сто. Буровая установка. У нас её нет.

— Четвёртое?

— Жильё. Люди живут в палатках и бараке. Летом терпимо, зимой нет. Кызылкум не Сибирь, но ночью в декабре до минус десяти. Нужны нормальные казармы, утеплённые. Столовая. Баня.

Четыре пункта. Дорога, печь, вода, жильё. Не станки, не технологии. Самое скучное и самое необходимое.

— Пятое.

Малышев помолчал. Взгляд вниз, на блокнот.

— Люди. Горняков не хватает. Квалифицированных, которые умеют работать с рудой, а не с песком. Сейчас половина местные, узбеки, необученные. Старательные, но без опыта. Бурильщиков двое на весь рудник. Нужны ещё минимум шесть.

— Откуда взять?

— Дальстрой. Там горняки есть, с опытом. Но Дальстрой ведомство НКВД, и забрать людей оттуда…

Не закончил. Понимал, с кем разговаривает. Сергей тоже понимал. Дальстрой это Колыма, лагеря, другая система. Горняки там заключённые и вольнонаёмные, вперемешку. Забрать можно, но через Берию, через согласования, через бумаги.

— Берия получит указание. Шесть бурильщиков с Колымы, вольнонаёмных, не заключённых, переведут к вам в декабре. Жильём обеспечьте.

— Жильём это к четвёртому пункту.

Малышев сказал это ровно, но уголки губ дрогнули. Юмор. Десять месяцев в пустыне не вытравили, а проявили, как проявляют фотографию. Медленно, по слоям.

— Хорошо. Дорога через Наркомат путей сообщения, дам указание. Печь через Наркомцветмет, заводская, с доставкой к январю. Буровая то же. Казармы: стройматериалы из Навои, рабочую силу наберёте на месте. Срок на всё к марту.

Малышев записывал. Рука двигалась быстро, уверенно. Почерк геолога, привыкшего писать на коленке, при свече, в палатке, которую треплет ветер. Карандаш скрипел по бумаге.

— К марту.

— И ещё. Малышев.

Геолог поднял голову.

— Содержание тридцать четыре грамма на тонну. Это много?

— Для россыпного феноменально. Для рудного очень хорошо. На Колыме среднее по россыпям четыре-пять граммов. У нас в семь раз выше.

— А в мире?

— Витватерсранд, Южная Африка, десять-двенадцать. Калгурли, Австралия, восемь-девять. Мы выше.

Малышев произнёс это ровно, без пауз. Факт. Цифра. Тридцать четыре грамма на тонну породы. Геологическая удача, не заслуга.

— Через год тонна. Через два?

— Если всё пойдёт по плану (дорога, вторая печь, шахта на глубину), три тонны. Может, четыре.

— Четыре тонны это сто сорок тысяч унций. Около пяти миллионов долларов.

Малышев не ответил. Доллары не его территория. Его территория: руда, штольни, проба, дебит колодца.

Сергей взял слиток. Повертел в руке. Тяжёлый, тупой, некрасивый кусок металла.

Пять миллионов долларов через два года. На эти деньги: лицензия «Бофорс», триста тысяч. Шведские станки для ствольного производства, двести. Партия кварцевых резонаторов для раций, сто двадцать. Оптическое стекло из Швейцарии, шестьдесят. Инструментальная сталь из Швеции, четыреста. Оставшееся на то, чего он пока не знает, но что потребуется.

Каждый грамм это рация, которая не замолчит. Прицел, через который наводчик увидит цель раньше, чем немецкий наводчик увидит его. Ствол зенитки, который собьёт бомбардировщик над переправой. Шестерня в трансмиссии, которую не нужно будет бить кулаком.

— Хорошо. Малышев, вы сделали хорошую работу.

— Люди сделали. Я искал. Они копали.

— Все сделали. Передайте людям: рудник получит статус объекта особой важности. Снабжение по первой категории. Надбавки за вредность и удалённость. Каждому. Кто работал с августа отдельно. Списки мне.

Малышев закрыл блокнот. Встал.

— Я возвращаюсь на рудник двадцатого. Если вопросы будут, Зуев на связи, дважды в сутки.

— Двадцатого. Зимнюю одежду получили?

— Нет ещё. Запрос отправлен в октябре.

— Получите до отъезда. Я скажу Хрулёву.

Малышев принял это без слов. Лицо не изменилось. Но взгляд задержался на Сергее на секунду дольше, чем нужно.

— Идите, Малышев.

Геолог вышел. Портфель пустой, слиток остался на столе. Шаги по коридору, лёгкие, быстрые, не армейские. Человек торопился обратно: к скважине, к печи, к штольне.

Слиток лежал рядом с чернильницей. Тусклый, шершавый, тяжёлый. Тысяча сто семьдесят граммов. Первый из многих.

Открыл ящик стола, убрал слиток вниз, под тетради. Рядом с фотографиями Светланы и Гали, рядом с блокнотом, в котором обратный отсчёт. Три предмета в одном ящике: семья, время и деньги, чтобы время использовать.

Вернулся к бумагам. Следующая в стопке записка Найдёнова о производстве радиостанций на заводе Козицкого. Мощности выросли на двадцать процентов, но кварцевых резонаторов нет, импорт из Германии прекращён, свои ещё не освоили.

Кварцевые резонаторы. Швейцария. Валюта.

Золото.

Вытащил чистый лист, написал: «Хрулёву. Зимнее обмундирование для рудника-7, 140 комплектов, отправка до 18.XI. Срочно».

Ниже, на том же листе: «Микояну. Внешторг. Запрос коммерческого предложения на партию пьезокварцевых резонаторов. Швейцария, США через торгпредства. Оплата золотом».

Положил лист в папку для Поскрёбышева. Утром уйдёт.

За окном мокрый снег перешёл в дождь. Капли стучали по стеклу, размеренно, монотонно. Ноябрьская Москва мокла и мёрзла, но ещё не замерзала: середина осени, до настоящего холода неделя или две. А где-то за Кызылкумами, на склоне Тамдытау, печь остывала после дневной плавки, горняки шли в барак ужинать, и небо над пустыней стояло чёрное, низкое, такое густое от звёзд, что казалось осязаемым. И в породе, на глубине двадцати метров, жёлтый металл, который через два года превратится в зенитные стволы, танковые прицелы и рации.

Если хватит времени.