Пробуждение 4. Польский поход

Глава 9 Демаркация

22 сентября 1939 года. Брест-Литовск

Немцев старший лейтенант Чуйко увидел за километр до города.

Колонна стояла на обочине шоссе, справа, на вытоптанном поле, — аккуратная, ровная, машина к машине. Не бивак, не привал — порядок. Танки, бронетранспортёры, грузовики под брезентом, штабные машины с открытым верхом. Чуйко привстал в башенном люке, упёрся локтями в край, поднял бинокль.

Серо-зелёная техника, кресты на бортах. Танки Pz.III, «тройки», он видел их на учебных плакатах в Саратовском танковом, но плакат и живая машина оказывались разными вещами. На плакате «тройка» выглядела угловатой, неуклюжей. В жизни собранной, плотной, как кулак. Башня низкая, корпус широкий, гусеницы шире, чем у его БТ. И на каждой антенна — рамочная или штыревая. Двадцать машин в колонне, двадцать антенн. Каждый экипаж на связи: командир танка слышит ротного, ротный батальонного, батальонный полк.

Посмотрел назад, на свою роту. Четырнадцать БТ-7, вытянувшихся по шоссе. Антенна стояла на его машине, командирской, и на машине взводного Лосева. Две на роту. Остальные двенадцать экипажей глухие: ни принять приказ, ни доложить, ни предупредить соседа. Связь флажками, ракетами, голосом на стоянке.

Разница бросалась в глаза, как пощёчина.

— Товарищ старший лейтенант, — механик Проценко снизу, из водительского люка. — Это они?

— Они.

— Ну и как?

— Езжай.

Колонна 29-й танковой бригады двигалась к Бресту с востока, по кобринскому шоссе. Комбриг Кривошеин ехал впереди, в головной машине, с ним начальник штаба и офицер связи. Приказ был простой: войти в Брест, принять город у немецкого командования, занять крепость, поднять флаг. Без церемоний, без парада, без рукопожатий перед камерами. Рабочий порядок. Так было передано из Москвы — дважды, по двум каналам, с пометкой «лично комбригу».

Кривошеин, опытный, немногословный, собрал командиров рот утром:

— Входим колонной. Дистанция пятьдесят метров. Люки задраены. Оружие наготове, но без провокаций. Немцы — союзники. Формально. С немецким командованием вежливо, коротко, по делу. Фотографироваться запрещаю. Подарков не принимать. На банкет, если пригласят, откажусь лично. Вопросы?

Вопросов не было.

Брест начался серыми домами, мощёной улицей, тополями с пожелтевшими верхушками. Брест-Литовск — провинциальный, пыльный, придавленный войной. Следы боёв: осколочные отметины на стенах, сожжённый грузовик на обочине, выбитые стёкла в двухэтажном доме на углу. Немцы штурмовали крепость неделю назад, и город ещё не пришёл в себя: витрины забиты досками, лавки закрыты, на улицах только патрули и редкие прохожие, жавшиеся к стенам.

Население смотрело из окон. Лица, бледные пятна за стеклом. Ни цветов, ни лозунгов. Брест менял хозяев — снова, второй раз за неделю. Ещё десять дней назад здесь были поляки. Потом — немцы. Теперь — русские. Люди, жившие в Бресте, освоили этот ритм давно: гарнизоны приходят и уходят, а жизнь — остаётся.

Кривошеин остановил колонну на площади у ратуши. Немецкий комендант — гауптман, высокий, худощавый, в фуражке с высокой тульёй и серо-зелёном кителе без единой складки — уже ждал. Рядом стояли адъютант, два солдата, переводчик. Переводчик не понадобился: гауптман говорил по-русски, медленно, с акцентом, но правильно.

— Гауптман Мюллер. Комендатура Брест-Литовска. Уполномочен передать гарнизон командованию Красной Армии.

Кривошеин вылез из люка — невысокий, коренастый, с лицом, не выражавшим ничего, кроме деловитости.

— Комбриг Кривошеин. Двадцать девятая танковая бригада. Принимаю.

Рукопожатие вышло коротким, формальным. Мюллер протянул папку: акт передачи, схема размещения немецких частей, список объектов. Кривошеин передал начальнику штаба. Тот раскрыл, пробежал глазами.

Чуйко наблюдал из башни, стоя в двадцати метрах за командирской машиной. Гауптман Мюллер держался подтянуто и спокойно, с манерами человека, привыкшего к порядку. Китель идеальный, сапоги начищенные, несмотря на полевые условия. Немецкие солдаты рядом такие же: прямые, чистые, снаряжение подогнано, оружие в чехлах, но чехлы расстёгнуты.

Посмотрел на своих. Комбинезоны в масле, лица закопчённые, танковые шлемы потёртые, кожа потрескалась. Проценко в промасленной гимнастёрке, руки чёрные по локоть. Заряжающий Кибальчич, зубы в махорочной желтизне, на сапоге заплата из куска автомобильной камеры. Нормально. Танкисты, не на параде. Но рядом с немцами выглядели иначе.

Процедура передачи заняла сорок минут. Мюллер провёл Кривошеина по карте: казармы, склады, водопровод, электростанция. Мостов два через Буг, один через Мухавец. Все целы. Крепость отдельно: четыре укрепления, казематы, казармы на три тысячи человек. Повреждения от штурма незначительные, гарнизон восстановил то, что разрушил.

— Крепость в хорошем состоянии, — сказал Мюллер. — Мы старались не повреждать сверх необходимого.

Кривошеин кивнул. Не поблагодарил.

Слез с танка, когда Кривошеин ушёл с Мюллером к крепости. Остальные командиры рот получили задачи: расставить машины, выставить охранение, принять у немецких часовых посты. Всё буднично, без торжественности — как принимаешь смену на заводе.

Вот тут Чуйко увидел фотоаппарат.

Мюллеров адъютант — молодой лейтенант с круглым лицом и внимательными светлыми глазами — стоял чуть в стороне и фотографировал. Не площадь, не ратушу. Танки. Советские танки. Методично, спокойно, не скрываясь: щелчок — перевод кадра — щелчок. «Лейка», компактная, чёрная.

БТ-7 Чуйко, щелчок. Башня крупным планом, щелчок. Ходовая часть, щелчок. Антенна, щелчок. Бортовой номер, щелчок.

Подошёл.

— Что снимаете?

Адъютант поднял голову. Улыбнулся — вежливо, открыто.

— На память. Красивые машины.

Русский — хуже, чем у Мюллера. Акцент тяжелее, фразы короче. Но понятно.

— Память — это наши лица. А вы снимаете ходовую.

Адъютант не смутился. Убрал камеру в футляр, застегнул, повесил на плечо. Улыбка осталась.

— Привычка. Я — инженер. До армии. Мне интересна техника.

Инженер — может быть. А может — офицер разведки, которому приказано зафиксировать всё, что можно: типы машин, вооружение, числа, номера частей. Открытая разведка, законная, прикрытая вежливостью. Союзники. Формально.

Не стал спорить — развернулся и пошёл к своей машине. За спиной — тихий щелчок «Лейки». Адъютант снимал его спину. Или — номер на башне.

К полудню немцы начали уходить. Колонна выстроилась на западной окраине — та самая, которую Чуйко видел на подъезде, только длиннее. Танки, бронетранспортёры, грузовики, тягачи с орудиями на прицепе. Моторы работали ровно, почти бесшумно — непривычно после рёва советских дизелей. Выхлоп лёгкий, бензиновый. Двигатели прогретые, обслуженные.

Стоял на обочине — Кривошеин приказал выставить наблюдение на маршруте выхода, «для контроля». Контроль означал: считать. Чуйко считал.

Танки Pz.III. Одиннадцать штук, в колонне по одному, дистанция метров тридцать. Каждый с антенной. Каждый с оптическим прицелом, блестевшим в сентябрьском солнце. Башня литая, гладкая, без заклёпок. Лобовая броня наклонная, толще, чем казалось на плакатах. Пушка 37-мм, короткая, но в оптике линза, подстроечный барабан. Прицелы «Цейсс». Не бинокли, доставшиеся по случаю, а штатная оптика, стоящая на каждой машине с завода.

У его БТ-7 прицел ТОП — хороший, рабочий. Но Чуйко видел немецкий «Цейсс» однажды, на показе трофеев в училище: преподаватель дал посмотреть, и разница была — как между газетной фотографией и видом из окна. Чёткость, светосила, поле зрения. Немецкий наводчик в тех же условиях видел цель раньше, яснее и дальше.

За танками бронетранспортёры. Sd.Kfz.251, полугусеничные. Пехота внутри в касках, с автоматическим оружием. На каждом рация. Мотопехота, посаженная на броню, способная двигаться с танками, спешиваться по команде. Тактическое звено: танк + пехота + связь. То, о чём на лекциях в Саратовском говорили как о «перспективном направлении развития». У немцев это было не перспективой. Строевой единицей.

За бронетранспортёрами грузовики «Опель-Блиц», одинаковые, стандартные, крытые брезентом. Унификацию Чуйко тоже запомнил с лекций: у немцев один тип грузовика на дивизию. У нас зоопарк: ЗИС-5, ГАЗ-АА, трофейные «Форды», польские «Урсусы», подобранные по дороге. Запчасти к одному не подходят к другому. Механик сходит с ума.

Считал, стиснув зубы — ещё в училище вдолбили: смотришь — считай.

Pz.III одиннадцать. На каждом 37-мм пушка, оптика, рация. Ходовая с широкими гусеницами, пыль едва поднимают. Дистанция в колонне ровная, не сбивается.

Sd.Kfz.251 восемь. В каждом отделение пехоты. Автоматическое оружие, похоже на MP-38. Рация на каждом.

Грузовики все «Опель», один тип. Кузов стандартный, брезент одинаковый. Номера одной серии.

Мотоциклов шесть, с колясками, MG на турели. Разведка.

И общее — то, что не ложилось в цифры: порядок. Единообразие. Связь. Двигатели работали ровно. Никто не толкал, не буксовал. Регулировщик на перекрёстке один, жесты чёткие, все понимали с первого раза.

Последний мотоцикл прошёл мимо. На дороге осталась пыль — мелкая, ровная, оседающая медленно, как после хорошо смазанного механизма.

Тишина — немцы ушли.

Вернулся к своему танку. Проценко копался в моторном отсеке — подтягивал что-то, лязгал ключом.

— Видал? — спросил Проценко, не поднимая головы.

— Видал.

— У них каждая коробка — как новая. А у меня третья передача хрустит с Кобрина.

— Почини.

— Починю. Если запчасти подвезут. Которые обещали в Барановичах. Которые не привезли.

Не ответил — залез в башню, сел на сиденье командира. Тесно. Пахнет маслом, порохом, потом — стреляли на марше по мишеням, три дня назад, — железом. Привычный запах. Его танк. Четырнадцать тонн стали, которые он знал на ощупь: каждую заклёпку, каждый болт, каждую трещину в краске.

БТ-7 — хорошая машина. Быстрая, манёвренная, с мощным авиационным М-17Т. На шоссе — шестьдесят километров в час, быстрее большинства. Пушка — сорокапятка, пробивает тридцать миллиметров на пятистах метрах. Хватает против лёгкой бронетехники, против пехоты, против укреплений.

Против «тройки» — вопрос. Лобовая у Pz.III — тридцать миллиметров, по слухам. Сорокапятка возьмёт — но с пятисот, не дальше. А немецкая 37-мм с оптикой «Цейсс» попадёт в БТ с восьмисот. Лобовая БТ — пятнадцать миллиметров. Насквозь.

Расклад простой: немец увидит раньше, попадёт раньше, пробьёт наверняка. БТ — в ответ — должен подойти ближе, а на открытом поле ближе означает — под огнём.

И связь. Двадцать немецких экипажей — единый организм, каждый слышит каждого. Четырнадцать экипажей Чуйко — четырнадцать одиночек, из которых двенадцать не слышат ничего, кроме лязга собственных гусениц.

Снял шлемофон, потёр виски. Жарко в башне, даже в сентябре.

Он не боялся. Немцы — союзники. Пакт подписан, граница поделена, война — далеко, на западе, и скоро закончится. Так говорил политрук роты, так писали в газетах, так считали все вокруг.

Все — кроме, может быть, того человека в Москве, который запретил парад. Чуйко не знал, почему запретили. Кривошеин объявил — без объяснений, приказ сверху. Танкисты не обсуждали: приказ есть приказ. Но без парада — проще. Не нужно маршировать рядом с чужой армией, не нужно улыбаться, не нужно жать руки под камерами. Пришли, приняли, подняли флаг. Работа.

После обеда Кривошеин повёл офицеров в крепость. Через ворота Тереспольские — массивные, кирпичные, со следами пуль и осколков. Внутри — двор, казематы, казармы. Гарнизонная церковь с пробитым куполом. Красный кирпич, толстые стены, бойницы, заросшие мхом рвы. Крепость была старая — начало девятнадцатого века, Николай Первый, — но содержалась: немцы починили то, что повредили при штурме, подмели двор, вывезли мусор.

Шёл за Кривошеиным и смотрел — стены два метра толщиной. Своды кирпичные, выдержат попадание снаряда среднего калибра. Казематы сухие, просторные, с вентиляцией. Хранилища обширные. Арсенал пуст, немцы забрали оружие, но стеллажи стоят, ёмкость на полк.

Подвалы. Кривошеин спустился по лестнице, офицеры за ним. Гулко, темно, фонарики. Кирпичные стены, потолок полукругом. Воздух прохладный, сухой. Кривошеин провёл ладонью по стене — без сырости.

— Штаб, — сказал он коротко. — Или склад. Или госпиталь. Или всё вместе.

Крепость стояла на острове, в месте слияния Буга и Мухавца. Вода с трёх сторон. Мостов четыре. Каждый можно заминировать, каждый пристрелять артиллерией. Оборонять удобно. Штурмовать тяжело. Немцы это знали: они здесь штурмовали неделю назад.

Подумал: хорошее место. Каземат под казармы, стены под огневые точки, рвы готовые противотанковые. Если усилить, подвести артиллерию, насытить гарнизон — крепость может держаться долго. Против кого — он не формулировал. Просто: хорошее место для обороны. Танкист оценивает местность.

Инженерная комиссия — три офицера из Москвы, прилетевших утром — уже была здесь: обмеряли казематы, простукивали стены, фотографировали. Молчаливые, деловитые, с рулетками и планшетами. Один — пожилой подполковник, сапёр — измерял толщину свода штангенциркулем и диктовал цифры адъютанту. Кривошеин к ним не подходил: другое ведомство, другая задача.

Вечером Чуйко сидел на броне своего БТ, свесив ноги в люк. Закат розовый, холодный, осенний. Крепость темнела на фоне неба — массивная, тяжёлая, вросшая в землю. Буг блестел внизу, плоский, медленный.

На том берегу Германия. Не формально, по факту: немецкие войска ушли за Буг, и теперь река стала границей. Здесь СССР. Там Рейх. Между ними шестьдесят метров воды.

Проценко подошёл, сел рядом. Закурил. Табак дешёвый, казённый, но после целого дня без курева — роскошь.

— Слышь, старлей. Тот немец, который тебя фотографировал. Зачем?

— Разведка.

— Какая разведка? Мы же союзники.

Не ответил — смотрел на тот берег. В сумерках — огоньки: немецкие посты, костры, фары. Близко. Совсем рядом.

Проценко докурил, загасил о каток.

— Ладно. Спать.

Проценко полез в танк. Чуйко остался. Сидел на броне и перебирал увиденное: одиннадцать «троек», восемь бронетранспортёров, рации на каждой машине — оптика, порядок, единообразие.

И одна мысль, которая не годилась ни для рапорта, ни для политбеседы: они готовы. Мы — нет.

Буг тёк тихо, без плеска. На том берегу Германия. На этом Брест, крепость, четырнадцать БТ-7 с двумя рациями на роту и старший лейтенант, знавший то, что нельзя сказать вслух.