Пробуждение 4. Польский поход

Глава 3 Директива

13 сентября 1939 года. Москва, Наркомат обороны

Зал оперативного управления пах табаком, чернилами и нагретой бумагой. Длинный стол, карты на стенах, лампы под жестяными абажурами, бросавшие жёлтые круги на сукно. В кругах лежали папки, карандаши, стаканы с остывшим чаем. За столом четверо.

Шапошников сидел во главе, прямой, сухой, постукивая карандашом по краю карты. Ворошилова не было: нарком обороны уехал в Минск, в штаб Белорусского фронта, проверять готовность на месте. Полезнее, чем сидеть за столом. Ворошилов умел разговаривать с солдатами лучше, чем с картами. По правую руку от Шапошникова сидел Тимошенко, крупный, тяжёлый, с красным лицом человека, привыкшего к полю, а не к кабинету. Большие мозолистые руки лежали перед ним. Напротив него сидел Найдёнов, начальник связи РККА, невысокий, черноволосый, с тёмными кругами под глазами, спал четыре часа в сутки и давно перестал это замечать. Четвёртым был Сергей.

— Директива номер ноль-ноль-семь, — начал Шапошников. Голос ровный, негромкий, без нажима — тон преподавателя академии, читающего лекцию, в которой каждое слово стоит жизней. — Два фронта. Белорусский: командующий — командарм второго ранга Ковалёв. Состав: третья, четвёртая, десятая и одиннадцатая армии. Направление: Вильно, Гродно, Брест. Украинский: командующий — командарм первого ранга Тимошенко. Состав: пятая, шестая и двенадцатая армии. Направление: Тарнополь, Львов, Станиславов.

Карандаш прочертил по карте две линии, одну с севера, другую с юга. Две руки, сжимающие Западную Украину и Западную Белоруссию.

— Задача: выйти на рубеж рек Западный Буг и Сан. Линия Керзона — конечный рубеж продвижения. Ни метра западнее, это зона интересов Германии по пакту. Заходить туда — провокация.

Тимошенко не возражал. Он знал расклад, знал задачу, знал силы. Для него это было просто: наступление превосходящими силами на противника, который уже разгромлен.

Молчал, слушал. За каждым названием стояли дороги, мосты, перекрёстки. Каждый из них — позиция, которую можно оборудовать или потерять. Львов, Гродно, Брест — названия, которые попадут в сводки. Вопрос лишь в том, в какие именно.

Но сначала их нужно взять. И взять правильно.

— Борис Михайлович, — сказал Сергей, — связь.

Шапошников повернулся к нему. Найдёнов подобрался на стуле.

— Какова схема связи между фронтами и Москвой?

Найдёнов раскрыл папку.

— Проводная связь по существующим линиям Наркомата связи. Бодо и СТ-35. Резервный канал: радио, станции РАТ на штабах фронтов. Доклады дважды в сутки, в шесть утра и в шесть вечера. При необходимости внеочередные.

— Дважды в сутки, — повторил Сергей. — Тимошенко, за сколько времени вы передаёте приказ от штаба фронта до штаба дивизии?

Тимошенко чуть помедлил. Знал ответ и знал, что ответ неудобный.

— Зависит от обстановки. В нормальных условиях два-три часа. На марше, с учётом перебоев связи…

— Сколько?

— Четыре. Может, пять.

— У немцев — тридцать минут. Тухачевский вчера прислал анализ: средний темп продвижения танковых групп в Польше: двадцать пять километров в сутки. Наш плановый пятнадцать. Вся разница в связи.

Тишина — Найдёнов опустил глаза в папку, Тимошенко побагровел — не от стыда, от досады. Но одно дело знать, другое — услышать от Сталина при свидетелях.

— Товарищ Сталин, — начал Найдёнов, — радиостанций на фронты выделено семьдесят процентов от штатной потребности. Исправных из них…

— Шестьдесят процентов. Я читал ваш рапорт.

Найдёнов замолчал.

Встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по линии будущего наступления — от Барановичей на запад, через Слоним, к Бресту.

— Слушайте внимательно. Этот поход не война. Поляки разбиты, серьёзного сопротивления не будет. Но именно поэтому я хочу использовать его как проверку. Проверку связи, снабжения, маршевой дисциплины. Всего, что мы три года пытались привести в порядок.

Повернулся к Найдёнову.

— Доклады каждые два часа, не дважды в сутки. Каждые два часа, от каждого штаба армии. Где войска, с какой скоростью двигаются, какие проблемы. Не общие фразы, а конкретика. Дивизия отстала от графика — почему. Связь оборвалась — когда, где, на каком участке. Техника встала — сколько единиц, какие поломки.

— Это потребует удвоения количества радистов, — сказал Найдёнов. Не возражал, констатировал.

— Снимите с тыловых частей. Перебросьте из учебных центров. Мне не нужны радисты в казармах, мне нужны радисты в штабах.

Найдёнов записал. Быстро, мелким почерком, не поднимая головы.

Повернулся к Тимошенко.

— Семён Константинович. Офицер связи в каждую дивизию. Лично ответственный за связь с вышестоящим штабом. Если связь прервалась больше чем на час, офицер связи обязан доложить причину рапортом. Имя, звание, объяснение. Не «перебои на линии», а конкретно: кабель перебит в таком-то квадрате, рация вышла из строя по такой-то причине, радист не обучен работе на такой-то частоте.

Тимошенко слушал, челюсти сжаты — не нравилось. Для Тимошенко это была бюрократия: бумажки вместо боя, рапорты вместо атаки. Он привык решать на местности, а не за столом: личный пример, громкий голос, присутствие командира впереди. Хороший солдат. Средний штабист.

— Товарищ Сталин, — сказал Тимошенко, выбирая слова, — армия справится с задачей. Противник деморализован. Два-три дня, и мы на Буге.

— Я не сомневаюсь, что мы будем на Буге. Я хочу знать, как мы туда дойдём. Каждый километр. Потому что в следующий раз противник будет другой, и если мы не научимся сейчас, научиться будет поздно.

Тимошенко не ответил — кивнул коротко, по-военному. Принял, не понял, но принял. Этого пока хватало.

Шапошников наблюдал молча. Борис Михайлович понимал больше, чем показывал. Старый штабист, прошедший две войны, видел дальше Тимошенко. Он не знал, откуда у «Сталина» такая одержимость связью, но одобрял её. Связь была его собственной больной темой: ещё поручиком, в империалистическую, он видел, как полки теряли друг друга на марше, как батареи били по своим, как приказы опаздывали на сутки. За двадцать лет ничего не изменилось. Только масштаб вырос.

— Далее, — сказал Сергей. — Приказ войскам по поведению на занятых территориях. Борис Михайлович, зачитайте проект.

Шапошников раскрыл вторую папку.

— Пункт первый: мародёрство, грабежи и насилие в отношении местного населения караются трибуналом. Без исключений, вне зависимости от звания. Пункт второй: реквизиция имущества только по письменному ордеру командира дивизии и выше. Пункт третий: обращение с военнопленными в соответствии с Женевской конвенцией. Пункт четвёртый: местные органы власти не разгонять. Контактировать, фиксировать, передавать информацию в штаб. Пункт пятый: пропагандистское обеспечение. Формулировка: «Красная армия пришла, чтобы взять под защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии».

Тимошенко молчал, набычившись. Для него это было лишним: его солдаты не мародёры, его офицеры не бандиты.

— Приказ зачитать перед строем в каждом подразделении до командира роты, — добавил Сергей. — Каждый солдат должен знать: мы входим не как завоеватели. Кто этого не понимает — объяснить. Кто после объяснения не понял — трибунал.

— Есть. — Одно слово, сухое, чёткое.

Шапошников сделал пометку в своей папке, закрыл её, положил карандаш. Посмотрел на Сергея — спокойно, внимательно, как смотрят на командира, которого изучили за три года и всё ещё не до конца поняли.

— Товарищ Сталин, по срокам. Директива будет доведена до штабов фронтов сегодня к двадцати ноль-ноль. Шифровки через час после утверждения. Развёртывание завершим к исходу пятнадцатого. Переход границы утром семнадцатого, как вы определили.

— Время перехода?

— Пять тридцать. Совместно с вручением ноты польскому послу.

Сергей отвернулся к карте. Всё правильно. Всё по плану — плану, уже однажды сбывшемуся. Здесь он повторялся заново, с поправками, доступными лишь человеку, знавшему, чем всё кончилось.

Совещание закончилось в четыре. Тимошенко вышел первым — грузный, быстрый, уже на ходу отдавая приказания адъютанту. Найдёнов — за ним, прижимая к груди папку с записями; в ней теперь лежала задача, от решения которой зависело больше, чем он мог представить. Шапошников задержался. Стоял у карты, заложив руки за спину.

— Борис Михайлович, — сказал Сергей. — Вы хотите что-то сказать.

Помедлил.

— Товарищ Сталин. Я понимаю замысел. Проверка армии в полевых условиях, при минимальном противодействии. Отработка связи и управления. Кадровые выводы по результатам. Всё верно.

— Но?

— Но армия этого не поймёт. Командиры решат, что их проверяют на лояльность, а не на компетентность. Будут бояться. Боязнь — враг инициативы. Тот, кто боится рапорта, не примет решение в поле. Будет ждать приказа сверху, даже если приказ опоздает на сутки.

Посмотрел на Шапошникова. Три года — и старый штабист научился говорить «Сталину» то, что думал, а не то, что хотел услышать «Сталин». Прогресс. Медленный, но настоящий.

— Что предлагаете?

— Сформулировать иначе. Не «проверка» — «учебные задачи». Каждый штаб получает задание: обеспечить связь, обеспечить снабжение, обеспечить темп. Не рапорт о виновных, а доклад о решениях. Не «кто виноват» — «что делать».

Сергей усмехнулся. Почти улыбнулся — мимику он контролировал давно, но иногда что-то проскакивало.

— Борис Михайлович, именно так и сделайте: «учебные задачи». Но результаты — мне на стол, все.

Шапошников козырнул. Двадцать лет при советской власти, а рука всё равно шла к виску. Жест, ставший частью человека, как пенсне или прямая спина.

Зал опустел — стулья отодвинуты, стаканы с недопитым чаем, окурки в пепельнице. Собрал папки, сложил в портфель. Через четыре дня стрелки на этих картах превратятся в колонны на дорогах — живых людей, в шинелях и сапогах, с винтовками и вещмешками, которые пойдут на запад, не зная, зачем. Потому что приказали. Потому что так надо. Потому что кто-то в Кремле решил.

Этим «кем-то» был он. Сержант из двадцать первого века в теле вождя, отправлявшего полмиллиона человек через границу чужого государства. Не в первый раз: Финляндия была неделю назад. Одиннадцать дней, десант, цель ясная. Здесь другое. Территория размером с Францию, двадцать миллионов населения, половина из них не хочет видеть ни поляков, ни русских, чужая земля, чужие дороги, чужие города.

И на той стороне этих дорог — немцы. Через забор. Через реку. Через тонкую линию на бумаге, названную «демаркационной»: линию, которая может стать линией фронта.

Свернул карту — аккуратно, по сгибам, как складывают вещь, которая ещё пригодится. Убрал в папку, папку в портфель. Покинул зал, прошёл по длинному коридору Наркомата с высокими потолками и портретами маршалов на стенах. Ворошилов, Будённый, Тухачевский; последний добавлен два года назад, после того как Сергей вытащил его из-под расстрела. Тухачевский на портрете выглядел моложе, чем в жизни: художник льстил, как льстят все, кто рисует начальство.

Шаги стихли в коридоре, а Шапошников всё стоял у второй карты, своей, рабочей, испещрённой пометками, скрытыми от совещаний. Достал карандаш и провёл тонкую пунктирную линию от Бреста на восток, через Барановичи, через Минск, до старой границы. Линию, о которой не просили. Линию отступления.

Борис Михайлович знал про эту линию больше, чем говорил. Он служил в армии, отступавшей в восемнадцатом, и в армии, наступавшей в двадцатом. Дороги на запад — всегда дороги обратно.

Он убрал карандаш и удалился. Зал опустел.