Пробуждение 4. Польский поход

Глава 38 Коробка

Пс: Временной сдвиг в производстве на полгода вызнан действием героя. Так же когда он обращается к информации о грядущей войне, не забывайте что это память и он может ошибаться.

20 января 1940 года. Москва, Кремль

Метель с утра замела Москву. Снег бил в окна кабинета, залеплял стёкла, таял и стекал мутными ручейками. Ветер выл в трубах, швырял снежные заряды в стены. Январь показывал характер.

Тевосян вошёл первым. Пальто в снегу, на плечах белые эполеты, которые он стряхнул в приёмной, но не до конца. Молодой для наркома, тридцать восемь лет, но седина уже пробивается. Лицо худое, острое, глаза внимательные. Армянин из Шуши, инженер-металлург, прошедший путь от мастера до наркома за пятнадцать лет.

За ним Кошкин. Тот же пиджак, что в ноябре, только потёртее на локтях. На вороте новый шарф, вязаный, синий с белым. Явно не сам покупал. Жена, наверное. Или кто-то из заводских женщин, которые видели, что главный конструктор ходит без шарфа в минус двадцать.

Сергей посмотрел на Кошкина. Похудел ещё больше. Скулы обозначились резче, глаза запали. Кожа с желтоватым оттенком, нездоровым. Но держится прямо, спина ровная. Военная выправка, которую не забываешь.

Кошкин. Михаил Ильич. Сорок один год, главный конструктор Харьковского паровозостроительного. Человек, который создал Т-34. Танк, который изменит войну. Танк, который Кошкин не увидит в бою, потому что умрёт в сентябре сорокового от пневмонии.

В той истории — умрёт. Здесь — посмотрим.

— Садитесь.

Тевосян сел, портфель на колени. Движения точные, экономные. Нарком, который ценит время. Своё и чужое. Кошкин рядом. Руки положил на стол. Пальцы с тёмными ободками под ногтями, ссадина на костяшке, мозоль на указательном. Инженер, который сам лазит в машину, сам крутит гайки, сам проверяет каждый узел.

— У врача были?

Кошкин достал из кармана сложенный листок. Протянул молча.

Бланк поликлиники Кировского района, Харьков. Штамп, подпись. Второе января. Флюорография: без патологий. Гемоглобин сто восемь, ниже нормы. Давление сто десять на семьдесят, низковато. Рекомендации: усиленное питание, отдых, санаторий.

— Лёгкие чистые, — сказал Кошкин. Голос хрипловатый, севший. Простуда, наверное. Или что-то хуже.

Сергей убрал листок в ящик. Не в общую папку, в отдельную. Папку, где лежали медицинские справки людей, которых нужно беречь.

— Усиленное питание. Вы сегодня ели?

— Чай пил. В поезде.

— Когда выехали из Харькова?

— Вчера вечером. Ночной поезд.

— Спали?

Кошкин пожал плечами. Жест, который означал: какой сон в плацкарте, когда в голове чертежи.

— Поскрёбышев!

Через три минуты на столе стояли чай, бутерброды с сыром, яблоко. Простая еда, но сытная. Кошкин взял бутерброд, откусил. Жевал медленно, сосредоточенно. Как человек, который забыл, что такое голод, и вспомнил только сейчас.

Тевосян тем временем открыл портфель. Достал папку, положил на стол. Папка толстая, с закладками. Нарком судостроительной промышленности, человек, от которого зависит броня для кораблей и танков, сталь для флота.

В той жизни Сергей читал о нём. Тевосян проживёт долго, переживёт Сталина, будет работать при Хрущёве. Один из немногих наркомов, которые не погибнут в чистках и не сломаются под давлением. Умный, жёсткий, честный. Редкое сочетание.

— По станкам. Три «Пфаутера» из Берлина прибыли в Ленинград четырнадцатого. Сейчас в пути на Харьков, товарным эшелоном. Будут двадцать пятого или двадцать шестого, зависит от погоды и состояния путей.

— Состояние?

— Проверяли в порту. Упаковка целая, пломбы на месте. Немцы умеют паковать. Каждый станок в отдельном ящике, обложен соломой и войлоком. Документация на немецком, переводим.

— Остальные три?

— Февраль. Немцы задерживают. Не саботаж, загрузка производства. Заказы вермахта приоритет, мы в очереди после них.

Тевосян говорил коротко, по-деловому. Нарком, который экономит время и слова. Факты, цифры, сроки. Никаких оправданий, никаких обещаний. Только то, что есть.

— Можно ускорить?

— Пробовали. Через торгпредство, через посольство. Немцы вежливо отказали. Сказали: контракт есть контракт, сроки указаны, раньше никак. Мы не можем давить, они нам нужны больше, чем мы им.

— «Хёглунд»?

— Шведы готовы продать четыре станка. Поставка в апреле-мае. Цена выше немецкой на двадцать процентов, зато без очереди. И без политики.

— Берите.

Тевосян кивнул, сделал пометку в блокноте. Почерк мелкий, аккуратный. Инженерный почерк.

— Ещё по станкам. Американцы предлагают «Глисон». Не зуборезный, шлифовальный. Для финишной обработки шестерён. Цена высокая, но качество лучше немецкого.

— Сколько?

— Двести тысяч долларов за штуку. Нам нужно минимум два.

— Четыреста тысяч. Валюта есть?

— Есть. Вопрос в приоритетах. За эти деньги можно купить станки, можно купить алюминий, можно купить каучук. Всё нужно.

Сергей посмотрел на Кошкина. Тот жевал второй бутерброд, слушал.

— Михаил Ильич. «Глисон» нужен?

Кошкин проглотил, вытер губы.

— Нужен. «Пфаутер» режет, «Глисон» шлифует. После шлифовки ресурс шестерни вырастает вдвое. Но можно обойтись и без него. Первый год точно.

— Значит, пока без «Глисона». Деньги на алюминий. Танк без алюминия не построишь, а шестерни можно и литые.

Тевосян записал.

Кошкин доел бутерброд, отодвинул тарелку. Вытер руки салфеткой, достал свою папку. Тонкая, четыре листа. Всё, что нужно, на четырёх листах. Кошкин не любил бумагу. Любил металл.

— Михаил Ильич, что с серией?

— Первая машина сошла с конвейера седьмого января. — Кошкин говорил медленно, подбирая слова. — Вторая одиннадцатого. На сегодня пять корпусов на разных стадиях сборки. Готовых, принятых военпредом, две.

— Две за двадцать дней.

— Темп нарастает. В ноябре собирали по узлу в неделю. Сейчас по узлу в три дня. К марту выйдем на машину в пять дней.

— Узкое место?

— Литьё корпусов. Мариуполь даёт один корпус в четыре дня, нужно два в три. Проблема в оснастке: форма для литья одна, запасной нет. Если форма треснет, встанем на месяц.

— Вторая форма?

— Делают. Директор обещает к марту. Когда освоят вторую оснастку, темп удвоится.

Сергей записал в блокноте: «Мариуполь. Вторая форма. Март. Контроль».

— Расскажите про машину. Как прошли первые испытания.

Кошкин оживился. Глаза стали ярче, плечи расправились. Это была его тема. Его жизнь. Его ребёнок из стали и огня.

— Первая машина, номер ноль-ноль-один. Выехала с завода седьмого января, в шесть утра. Мороз минус двадцать два, ветер северный, позёмка. Двигатель завёлся с третьей попытки — масло загустело за ночь. Прогрев двадцать минут. Вышли на полигон к восьми.

Он достал из папки фотографию. Чёрно-белая, зернистая. Танк на снежном поле, вокруг люди в тулупах. Дым из выхлопных труб, следы гусениц на снегу.

— Первый круг, пять километров. Скорость двадцать, по укатанному снегу. Всё штатно: двигатель тянет, трансмиссия работает, управление отзывчивое. Механик-водитель Дьяченко сказал: «Как легковушка после БТ».

— БТ — это что?

— Быстроходный танк. Предыдущее поколение. Управляется тяжело, рычаги тугие, переключения с ударом. На Т-34 всё мягче.

— Дальше.

— Второй круг, скорость тридцать. На повороте занесло — снег рыхлый, гусеницы проскальзывают. Но Дьяченко выровнял. Сказал: «Машина прощает ошибки. БТ бы опрокинулся».

Кошкин положил на стол ещё одну фотографию. Танк на подъёме, нос задран вверх.

— Третий круг, скорость сорок. Трансмиссия гудит, но держит. На подъёме в двадцать градусов взяли с ходу, без разгона. Двигатель вытянул.

— В-2?

— В-2. Дизель, пятьсот лошадей. Лучший танковый мотор в мире. Немцы на бензине, мы на солярке. Солярка не горит от пули, бензин горит. Это жизни экипажей.

— Проблемы с двигателем?

— Есть. Ресурс пока сто пятьдесят часов. Нужно триста. Работаем. Проблема в поршневых кольцах, изнашиваются быстрее, чем рассчитывали. К лету обещают решить.

— Максимальная скорость?

— На ровном участке разогнали до пятидесяти четырёх. Паспорт пятьдесят пять, почти дотянули. Но это по снегу. По грунту будет больше.

— Броня?

— Обстреляли из сорокапятки с пятисот метров. Лоб держит. Борт держит под углом. Прямое попадание в борт под девяносто градусов — пробитие. Но кто стреляет под девяносто градусов?

— Немцы.

Кошкин помолчал.

— Немецкая тридцатисемимиллиметровая не пробьёт. Ни лоб, ни борт. Пятидесятимиллиметровая, которая у них в разработке, пробьёт борт с трёхсот метров. Лоб — нет.

— Откуда знаете про пятидесятимиллиметровую?

— Разведка. Тевосян передал отчёт в декабре.

Тевосян кивнул.

— Коробка?

Кошкин помолчал. Пальцы тронули край папки. Нервный жест.

— Стоит. Работает. Первая машина прошла пятьдесят километров, переключения штатные. Вторая тридцать два, замечаний нет.

— Но?

— Но ресурс.

Кошкин положил на стол ещё один лист. График, кривые, цифры.

— Паспортный ресурс коробки — пятьсот километров. Это честная цифра, мы не завышали. Но пятьсот — это среднее. Одна машина триста, другая семьсот. Разброс из-за шестерён.

— Качество литья?

— Качество литья плавает. Мариуполь льёт как умеет, а умеет не очень. Один зуб недокалён — шестерня живёт вдвое меньше. Два зуба — втрое. Мы проверяем каждую шестерню на стенде, но стенд не ловит всё.

— Станки решат?

— Решат. «Пфаутер» режет с точностью до сотых миллиметра. Ресурс вырастет до полутора тысяч сразу. Может, до двух. Но станки встанут не раньше марта. Монтаж, наладка, обучение операторов. До марта работаем на литых шестернях.

Сергей записал: «Янв. 2 маш. Март 15–18. Май 40–45. Коробка — проблема до марта».

— Ф-34?

— Грабин прислал два образца. — Кошкин достал ещё одну фотографию. Орудие на станке, рядом человек для масштаба. — Испытали на стенде. Баллистика та же, что у Л-11: начальная скорость шестьсот шестьдесят два метра в секунду, бронепробиваемость сорок миллиметров на пятьсот метров.

— В чём разница?

— Казённик компактнее на одиннадцать сантиметров. Заряжающему легче работать, локтями не бьётся. И откат короче, меньше нагрузка на погон башни.

— Переход когда?

— С двадцатой машины. Это март.

— Двадцатая машина с новым орудием. Хорошо.

Кошкин закрыл папку. Смотрел на Сергея, ждал. Знал, что разговор не закончен.

— Михаил Ильич. Одно условие.

— Слушаю.

— Обследование раз в три месяца. Следующее в апреле. Не в Харькове, здесь. Кремлёвская больница. Я дам направление.

Кошкин нахмурился.

— Товарищ Сталин, у меня нет времени на больницы. Машина…

— Машина подождёт три дня. Вы — нет.

Пауза. Кошкин смотрел на него, пытался понять. Почему Сталин заботится о здоровье конструктора? Почему требует обследований? Что знает такого, чего не знает сам Кошкин?

— Я видел ваши глаза, — сказал Сергей. — И ваши руки. И цвет вашего лица. Вы болеете, Михаил Ильич. Не простудой. Чем-то серьёзнее. Флюорография показывает лёгкие, но не показывает всего.

Кошкин молчал.

— Вы нужны живым. Танк без вас достроят. Но следующий танк без вас не сделают. И следующий за ним. Вы — не инженер. Вы — школа. Умрёте — школа умрёт.

Кошкин кивнул медленно. Не спорил. Может быть, сам чувствовал то, что Сергей видел.

— Понял.

— Апрель. Кремлёвская больница. Полное обследование. Если найдут что-то — лечиться. Не работать, лечиться. Танк подождёт.

— Понял.

— Новая коробка где?

Кошкин встрепенулся. Переключился мгновенно, как будто разговора о здоровье не было.

— Эскизный проект готов.

Глаза стали ярче, голос твёрже. Про машину он мог говорить часами. Про машину он забывал о болезни, об усталости, обо всём.

— Шесть передач вместо четырёх. Геометрия зацепления другая: скользящее, не ударное. Рычаг с демпфером для плавности. Синхронизаторов нет, слишком сложно для серии, да и металла нужного нет. Но переключение мягче. Бить кулаком не придётся.

— Ресурс?

— Проектный — три тысячи километров. Если с «Пфаутером» — пять тысяч. Это уже серьёзно.

— Когда образец?

— Если станки встанут в марте, образец к июню. Испытания летом. Серия к зиме.

— График держится?

— Пока держится. Но люди устали. Работаем в две смены, иногда в три. Выходных не было с октября.

— Выходные будут. Я поговорю с Тевосяном.

Тевосян, который слушал молча, кивнул.

— Организуем ротацию. Раз в две недели — выходной для всего КБ. По очереди, чтобы работа не стояла.

Кошкин посмотрел на него с удивлением. Выходные? В разгар работы? Неслыханно.

— Михаил Ильич, — сказал Сергей. — Уставший инженер делает ошибки. Ошибка в чертеже — брак в машине. Брак в машине — мёртвый экипаж. Выходные — это не роскошь. Это часть работы.

Кошкин кивнул. Понял. Или сделал вид, что понял.

Тевосян застегнул портфель, поднялся.

— Ещё одно, — сказал Сергей. — По линии наркомата. Мариуполь. Директору передайте лично: качество литья важнее количества. Корпус с трещиной — это танк, который не дошёл до боя. Это экипаж, который погиб, не успев выстрелить. Пусть даст двенадцать хороших корпусов в месяц, а не пятнадцать с дефектами.

Тевосян кивнул.

— И второе. Харькову два инженера-наладчика из Ленинграда, с опытом на немецких зуборезных. Когда станки придут, на освоение не больше двух недель. Каждый лишний день — это танки, которых нет.

— Сделаю. Людей подберу из Кировского завода. Там работали с «Пфаутером» до войны.

Вышел. Шаги в приёмной, голос Поскрёбышева. Тевосян знал порядок: не задерживаться, не прощаться длинно. Дело сделано — уходи.

Кошкин задержался, собирал бумаги. Руки двигались медленно, устало. Фотографии, графики, листки с цифрами. Вся его жизнь на четырёх листах.

— Михаил Ильич.

Кошкин поднял голову.

— Триста машин к концу года. Это минимум. Но не в ущерб людям. Если Саенко или Гринберг скажут, что нужен выходной, давайте. Если сами будете падать — тоже. Мёртвые конструкторы танков не делают.

— Понял.

— И ещё. Весной, когда сойдёт снег. Пробег Харьков — Москва. На серийной машине. Покажете, что танк готов.

Кошкин вздрогнул. Глаза загорелись. Это была его мечта — провести машину от завода до Кремля, показать всем, что она работает.

— Пробег?

— Пробег. Семьсот километров своим ходом. По дорогам, по бездорожью, через реки. Если машина дойдёт — значит, коробка работает, ходовая работает, двигатель работает. Если не дойдёт — будем знать, что чинить.

— Когда?

— Март. Конец марта, когда дороги подсохнут. Две машины, основная и резервная. Сопровождение, ремонтная летучка, запчасти.

— Дойдёт, — сказал Кошкин. Голос твёрдый, без сомнений. — Я сам поведу.

— Нет.

Кошкин замер.

— Нет. Вы поедете в кабине сопровождения. За рычагами — механик-водитель из экипажа. Дьяченко или кто там у вас лучший. Вы нужны живым, а не героем.

— Но…

— Михаил Ильич. Я знаю, что вы хотите сами. Знаю, что машина — ваша. Но если что-то случится в дороге, вы должны быть рядом, а не под бронёй. Должны видеть, анализировать, записывать. Механик ведёт, вы думаете. Так будет правильно.

Кошкин помолчал. Потом кивнул, неохотно.

— Понял.

— И ещё. Никаких переправ вброд. Если река — мост или понтон. Никаких ледяных ванн. Договорились?

Кошкин посмотрел на него странно. Откуда Сталин знает про ледяные ванны? Откуда знает, что конструктор может полезть в воду вместе с машиной?

— Договорились.

Он вышел. Шаги в приёмной, голоса, хлопок двери. Потом тишина.

Сергей достал чистый бланк направления. Вписал: «Кошкин М. И. Полное обследование. Апрель 1940». Внизу добавил от руки: «Контроль лично. Приоритет».

Положил в папку для Поскрёбышева.

Т-34. Танк, который изменит войну. Танк, который в сорок первом будет единственным, способным на равных драться с немецкими «четвёрками». Танк, который немцы назовут лучшим в мире.

И человек, который его создал. Худой, больной, с жёлтым лицом и запавшими глазами. Человек, который умрёт в сентябре сорокового от пневмонии, полученной во время того самого пробега Харьков — Москва.

В той истории — умрёт. Потому что поведёт танк сам, через ледяные реки, в мокрой одежде, без отдыха. Докажет, что машина работает. И умрёт от этого доказательства.

Здесь будет иначе. Здесь Кошкин поедет в кабине сопровождения. Здесь его обследуют в апреле и найдут то, что нужно лечить. Здесь он доживёт до войны. И, может быть, до победы.

Сергей посмотрел в окно. Метель стихала. Снег падал реже, мягче. Сквозь тучи пробивался бледный свет — солнце пыталось выглянуть. К вечеру развиднеется. Завтра будет ясно.

Триста танков к концу года. Тысяча к лету сорок первого. Три тысячи к концу сорок первого. Цифры, от которых зависит всё.

В той истории к июню сорок первого будет тысяча двести Т-34. Из них боеготовых — меньше тысячи. Экипажей, обученных на новой машине, — ещё меньше. Танки будут стоять в парках, потому что некому водить. Будут гореть в первых боях, потому что экипажи не знают машину.