Пробуждение 4. Польский поход

Глава 29 Доклад

5 декабря 1939 года. Москва, наркомат обороны

Тухачевский привёз работу сам. Не передал через адъютанта. Приехал лично, в половине девятого, с кожаной папкой и двумя офицерами из своей группы.

Сергей принял их не в Кремле, а в наркомате обороны, на Фрунзенской. Кабинет Ворошилова, одолженный на утро: длинный стол, портрет Ленина, карта Европы на стене. Ворошилов не обиделся. Давно смирился с тем, что Сталин, когда хотел говорить о войне, выбирал место, где ею пахло. Картами, табачным дымом, сапожной ваксой из коридора.

Кроме Тухачевского, Шапошников. Начальник Генштаба пришёл раньше всех, разложил свои бумаги, сел в углу. Слушатель, не докладчик. Но от него зависело, превратится ли доклад в директиву.

— Начинайте, — сказал Сергей.

Маршал встал. Два года назад его везли в расстрельный подвал. С тех пор он изменился: не постарел, а закалился. Глаза стали жёстче, движения скупее, слова точнее.

— Тема доклада: «Характер будущих операций вермахта на Восточном фронте», — начал он. — Работали два месяца. Материалы: польская кампания, данные разведки, трофейные документы из Кубинки, немецкие публикации, испанский опыт. Группа: полковник Иссерсон, комбриг Василевский, майор Баграмян. Я — руководитель.

Сергей отметил фамилии. Иссерсон, теоретик глубокой операции, написал книгу о польской кампании ещё до того, как пороховой дым развеялся. Василевский, штабист от бога. Баграмян. Хорошая группа.

— Главный вывод первый, — сказал Тухачевский. Открыл папку, но не смотрел в неё, знал текст наизусть. — Немцы не будут воевать с нами так, как воевали в восемнадцатом году. И не так, как мы планируем. Они будут воевать по-новому. Польша не исключение, а правило. Метод, который они обкатали и будут применять снова.

Он подошёл к карте. Достал из кармана указку, тонкую, деревянную, с медным наконечником.

— Суть метода. Первое: удар авиацией по аэродромам, узлам связи и штабам в первые часы. Не по войскам, по управлению. Цель: ослепить и оглушить. Лишить командования, связи и воздушного прикрытия до начала наземной операции.

Шапошников сидел неподвижно, карандаш не касался бумаги.

— Второе: танковые клинья. Не широким фронтом, а узкими, глубокими ударами. Танковые и моторизованные дивизии прорывают оборону на участке пятнадцать-двадцать километров и уходят в глубину на пятьдесят-семьдесят километров в сутки. Пехота не поспевает, и не должна. Её задача: расширять прорыв и добивать окружённых. Танки вперёд, пехота следом. Разрыв между ними: сутки, двое.

— А фланги? — спросил Шапошников.

— Фланги открыты. Намеренно. Немцы осознанно идут на риск: контрудар во фланг требует от обороняющегося тех же качеств, связи, скорости, координации. Если у обороняющегося этого нет, открытый фланг не слабость, а приглашение потратить силы впустую. Пока вы собираете контрудар, клин ушёл на сто километров и перерезал ваши коммуникации.

Указка двигалась по карте. Стрелы, синие, резкие, как скальпельные разрезы. Польша: два клина, с севера и юга, встреча у Варшавы. Восемнадцать дней.

— Третье, и это ключевое: скорость принятия решений. Мы измерили цикл управления по данным польской кампании. Время от обнаружения цели разведкой до удара по этой цели — двадцать-тридцать минут. У нас: четыре-шесть часов. Разница в десять-двенадцать раз.

— Почему? — спросил Сергей.

— Три причины. Первая: рация на каждой машине. Командир танка говорит с ротным, ротный с батальонным, батальонный с командиром дивизии. В реальном времени, голосом. Не флажками, не посыльными, не проводной связью, которая рвётся при первом обстреле. Голосом.

— Вторая?

— Делегирование. Немецкий командир батальона имеет право менять направление удара без согласования с дивизией. Видит слабое место и бьёт. Не ждёт приказа, не запрашивает разрешение. Командир роты, аналогично. Инициатива снизу, рамки сверху. Мы так не умеем. У нас командир роты не двинет взвод без приказа комбата, комбат без комполка. Каждое решение поднимается по цепочке вверх и спускается вниз. Это и есть четыре часа.

— Третья?

— Штабная культура. Немецкие штабы работают иначе. Они не пишут длинных приказов, а ставят задачу. «Взять высоту 217 до полудня», всё. Как решает исполнитель. Наши приказы на три страницы: маршрут, порядок, взаимодействие, резервы, сигналы. Пока напишут, пока доведут, пока прочитают, противник уже на высоте 217.

Он положил указку, повернулся к Сергею.

— Это не техническое превосходство. Это системное. Технику можно скопировать, систему — нет. Систему можно только построить. И на это нужно время.

Пауза. Шапошников делал пометки в блокноте, не поднимая головы.

— Теперь: как это будет выглядеть на нашей границе, — продолжил Тухачевский. Перешёл к стене с советско-германской границей. Красная линия от Балтики до Чёрного моря. Синие стрелы, предположительные направления ударов.

— Главный удар здесь. — Указка упёрлась в Белоруссию, между Брестом и Минском. — Прямая дорога на Москву. Местность позволяет: равнина, шоссе, железная дорога. Танковые группы, две, минимум. Цель: Минск. Котёл. Окружить и уничтожить всё, что между Бугом и Минском.

Сергей смотрел на синюю разметку.

— Второй удар на Украине. — Он провёл линию на юг. — Львов, Киев. Цель: промышленность Украины и Донбасс. Третий: через Прибалтику на Ленинград. Классическая схема, три группы армий, три направления. Центральное главное.

— Сроки? — спросил Шапошников.

— Если немцы справятся с Францией к лету сорокового, а они справятся, удар по нам не раньше весны сорок первого. Скорее лето. Июнь, самое позднее июль. Им нужна сухая земля для танков и длинный световой день для авиации.

— Что нам делать, — сказал Сергей. Не вопрос, приглашение.

Тухачевский вернулся к столу. Сел. Открыл вторую часть доклада: страницы, исписанные мелким почерком, с таблицами и схемами.

— Рекомендации. Четыре направления. Первое: связь. Мы проиграем любое сражение, если цикл управления останется четыре часа. Нужно довести до часа, максимум. Это рации в каждом танке, в каждом батальоне, радиосеть от дивизии до армии. Промышленность не справляется, значит, нужно закупать, лицензировать, строить новые заводы. Это приоритет выше танков и самолётов.

Сергей не перебивал. Найдёнов уже работал: радиозаводы строились, кварц заказан, первые станции выходили на испытания. Тухачевский не знал деталей и пришёл к тому же выводу с другой стороны.

— Второе: доктрина. Нужно учить командиров принимать решения. Не выполнять приказы, а принимать решения. Это ломает всю систему подготовки. Академия, курсы «Выстрел», штабные учения, всё нужно переделать. Сейчас мы учим: получил приказ, выполнил. Нужно учить: получил задачу, решил сам, доложил результат.

— Сколько времени на переучивание? — спросил Шапошников.

— Честно? Пять лет. У нас их нет. За полтора можно подготовить верхний эшелон: командиров дивизий, корпусов, армий. Если ниже, командиры полков и батальонов, останутся прежними, эффект будет половинчатым. Но половина лучше, чем ничего.

— Третье?

— Глубина обороны. Немцы ломают первую линию за часы. Одна линия, значит, никакой обороны. Нужны три-четыре полосы, с промежутками десять-пятнадцать километров. Танковые резервы не на линии, а за ней, в двадцати-тридцати километрах от передовой. Задача: контрудар во фланг прорвавшемуся клину, когда он растянется и оторвётся от пехоты.

Шапошников поднял голову.

— Это противоречит текущей доктрине. Текущая доктрина: войска у границы, оборона на линии, контрнаступление в первые дни.

— Текущая доктрина написана для другой войны, — ответил Тухачевский. Голос ровный, без вызова. — Для войны, где противник наступает широким фронтом, медленно, с пехотой впереди. Немцы так не воюют. Они бьют кулаком, а не ладонью. Войска у границы, значит, войска в первом котле.

Тишина. Шапошников записывал.

— Четвёртое, — сказал Тухачевский. — И самое сложное. Нужно допустить, что первый удар мы пропустим. Что приграничное сражение может быть проиграно. Что придётся отходить.

Слово повисло в кабинете. В армии, воспитанной на лозунгах о победе малой кровью на чужой территории, «отходить» звучало почти как измена.

— Организованный отход не поражение, — продолжил Тухачевский, — это манёвр. Размен пространства на время. У нас есть пространство: пятьсот километров от Буга до Днепра, тысяча от Буга до Волги. Немцы при каждом километре продвижения теряют темп, растягиваются коммуникации, отстаёт снабжение, танки ломаются.

— Наша задача: не дать окружить, не потерять армию. Армия, которая отошла, но сохранила людей и технику, — это армия. Армия в котле — это пленные.

— Борис Михайлович, — обратился Сергей к Шапошникову. — Ваше мнение.

Шапошников встал. Подошёл к карте. Долго смотрел на синие стрелы, потом на красную линию обороны.

— По существу согласен. По форме: сложно. Доктрину отступления невозможно внедрить приказом. Командиры не примут. Политуправление тем более. Нас обвинят в пораженчестве.

— Не обвинят, — сказал Сергей. — Если сформулировать правильно. Не «отступление», а «манёвренная оборона». Не «отход», а «перегруппировка на заранее подготовленные рубежи». Не «потеря территории», а «размен пространства на сосредоточение резервов».

Шапошников чуть наклонил голову.

— Заранее подготовленные рубежи, — повторил он. — Значит, нужны промежуточные линии обороны. Не только Буг. Ещё Днепр, ещё Десна, ещё что-то между ними.

— Да. Карбышев работает над линией Буга. Промежуточные, следующий шаг. Не доты, не бетон. Полевые позиции, разведанные, с привязкой к местности. Чтобы дивизия, отходя, знала: через сорок километров подготовленный рубеж, окопы размечены, огневые позиции определены, сектора обстрела расчищены.

Тухачевский слушал, не вмешивался. Его дело, анализ и рекомендации. Решения не его уровень.

— По докладу, — сказал Сергей. — Первое: размножить в пяти экземплярах. Гриф «совершенно секретно». Рассылка: мне, Шапошникову, Тимошенко, Жукову, Ворошилову. Больше никому.

— Понял.

— Второе. На основе доклада учебное пособие для командующих округами. Без грифа «совершенно секретно», без прогноза по срокам и направлениям. Только метод. Что такое блицкриг, как выглядит, как противодействовать. Название: «Особенности ведения современных наступательных операций и меры противодействия». Срок к февралю.

— Сделаем.

— Третье. Штабная игра. Март, не позже. Тема: «Отражение массированного удара с западного направления». Красные обороняющиеся, синие наступающие по немецкому образцу. Синими командуете вы, Михаил Николаевич. Постарайтесь нас разгромить.

Тухачевский позволил себе тень усмешки.

— Постараюсь.

— Борис Михайлович, красными вы. Или кого назначите. Место: Генштаб. Участники, командующие округами лично. Не заместители, не начальники штабов.

Шапошников кивнул.

— И последнее. — Сергей встал. — Борис Михайлович, Михаил Николаевич, это лучшее из того, что я читал за три года. Передайте группе, Иссерсону, Василевскому, Баграмяну, благодарность. Лично от меня.

Тухачевский собрал папку. Офицеры, молча просидевшие всё совещание у стены, встали. Шапошников свернул свои записи.

Вышли по одному: сначала офицеры, потом Шапошников, последним Тухачевский. У двери задержался.

— Товарищ Сталин. Один вопрос не из доклада.

— Слушаю.

— Вы всё это знали. До моего доклада. Знали про клинья, про связь, про июнь. Я видел, вы не удивились ни разу. Ни одному выводу.

Сергей посмотрел на него. Тухачевский стоял в дверях, высокий, прямой, с папкой под мышкой.

— Знал, — сказал Сергей. — Но знать и доказать разные вещи. Вы доказали.

Тухачевский секунду смотрел на него. Кивнул. Вышел.

Сергей постоял у карты: синие линии на восток, на Минск, на Киев, на Ленинград. Потом снял шинель с вешалки и вышел следом. В коридоре догнал Шапошникова.

— Борис Михайлович. Пройдёмся до машины.

Тот не удивился. Пошли рядом, по длинному наркоматовскому коридору, мимо часовых, мимо портретов, мимо дверей чужих кабинетов.

— Штабная игра, — сказал Сергей негромко. — Это будет не учение. Это будет проверка. Если Тухачевский за синих разобьёт нас так, как мы боимся, значит, мы правы. Значит, нужно менять всё.

— А если не разобьёт?

— Значит, мы ошиблись. Но мы не ошиблись.

Вышли на крыльцо. Декабрьский воздух ударил в лицо, сухой, резкий. Машина Шапошникова стояла первой, за ней «паккард» с Ухабовым.