Пробуждение 4. Польский поход

Глава 21 Рубеж

15 ноября 1939 года. Москва, Кремль

Карбышев разложил на столе три чертежа: финские, свежие, снятые инженерными частями после капитуляции гарнизона. Доты линии Маннергейма: фронтальный, продольный разрез, план сверху. Карандашные линии, проставленные размеры, пометки красным. Бумага шуршала под его пальцами.

Рядом лежала карта. Западная граница от Балтики до Карпат, новая, сентябрьская. Линия Буга выделена синим. Шапошников прочертил её три дня назад, когда готовил записку.

Сам Шапошников сидел справа. Спина ровная, папка на коленях. Карбышев слева, в инженерной форме. Пальцы измазаны тушью, под ногтями чернота.

Шапошников умел думать, как воевать. Карбышев умел строить.

— Борис Михайлович, начните вы.

Шапошников открыл папку. Страницы зашелестели.

— Записка «О системе укреплений на новой западной границе». Основные положения. Первое: старую линию укрепрайонов, от Карельского перешейка до Одессы, сохранить в полном объёме. Не разоружать, не консервировать. Гарнизоны сокращённые, но на месте. Вооружение в казематах.

Сергей кивнул. В другой истории именно это погубило оборону: старые УРы разоружили, новые не достроили. Между двумя линиями пустота, в которую вошли немецкие танки.

— Второе. Новая линия укреплений по рубежу Буга, от Бреста до Львова. Не сплошная, а узловая. Укрепрайоны на ключевых направлениях: Брест, Ковель, Владимир-Волынский, Рава-Русская, Перемышль. Между ними полевые позиции, подготовленные заблаговременно.

— Глубина?

— Основная полоса, десять-пятнадцать километров. Вторая полоса на удалении тридцать-сорок. Между ними противотанковые рвы, минные поля, заграждения.

— Дмитрий Михайлович.

Сергей повернулся к Карбышеву.

— Что по финским дотам?

Карбышев придвинул чертежи.

— Финны строили двадцать лет и строили с умом. Вобан бы одобрил: принцип тот же, что в семнадцатом веке. Перекрёстный огонь, мёртвые пространства, эшелонирование. Только материал другой. Основные выводы.

Ткнул карандашом в разрез.

— Первое. Толщина стен, полтора-два метра железобетона. Потолок, два метра. Наша гаубица Б-4, двести три миллиметра, бьёт прямым попаданием, дот выдерживает три-четыре снаряда. Пятый пробивает, но это пять снарядов калибра двести три. Много.

— Второе. Фланкирующий огонь. Амбразуры не смотрят на противника, смотрят вбок, вдоль рва или вдоль проволоки. Атакующий бежит на дот, а огонь сбоку, из соседнего. Мёртвая зона перед амбразурой, пять метров. Подойти и заткнуть почти невозможно.

— Третье. Подземные ходы. Доты соединены между собой траншеями полного профиля, а ключевые подземными галереями. Выбил один, гарнизон отошёл по галерее, занял запасной.

— Это можно повторить?

Карбышев помедлил. Взгляд в сторону, пальцы застыли на чертеже. Считал.

— Повторить нет. Финны строили двадцать лет. У нас столько нет. Но использовать принципы да. Фланкирующий огонь, укрытые ходы сообщения, толщина стен. Это, в сущности, учебник, первый курс Академии, я сам читаю этот раздел. Беда в том, что наши проектировщики учебник не открывали.

— Что не хватало?

— Наши довоенные УРы, Минский, Мозырский, Коростенский, проектировались под фронтальный огонь. Амбразура смотрит на противника. Танк подъезжает, бьёт прямой наводкой в амбразуру, всё, дот молчит. Финны это поняли и повернули амбразуры на девяносто градусов. Элементарное решение. Мы его не применяли.

— Теперь применим.

— Если дадите время и бетон.

— Сколько?

Карбышев достал из кармана записную книжку. Потрёпанная, с загнутыми углами, исписанная мелким почерком.

— Один дот. Казематированный, на два-три орудия, с фланкирующим огнём и ходом сообщения. Четыреста-пятьсот кубометров бетона, тридцать-сорок тонн арматуры. Три-четыре месяца работы.

Он перевернул страницу.

— Один укрепрайон: пятьдесят-семьдесят дотов, плюс полевые укрепления. Пять укрепрайонов на линии Буга: триста, триста пятьдесят дотов. Итого: сто пятьдесят, сто семьдесят тысяч кубометров бетона. Двенадцать, четырнадцать тысяч тонн арматуры.

Цифры были большие. Не запредельные: СССР заливал бетон миллионами кубов, Днепрогэс сожрал больше. Но на фоне всех остальных строек заметные.

— Срок?

— Если начнём в январе… К осени сорокового первая очередь, процентов сорок. Полная готовность весна-лето сорок первого. При условии, что людей и материалов хватит.

Весна-лето сорок первого. Впритык. Месяц-два до двадцать второго июня.

Но даже сорок процентов это сто сорок дотов на направлениях главных ударов. Сто сорок бетонных коробок, которые нужно обходить, давить или забрасывать по одной. Каждый дот это часы задержки. Часы, за которые отходит пехота, перебрасываются резервы, разворачивается артиллерия.

— Начинайте в январе. Проектирование немедленно, на основе финских чертежей. Бетон, арматуру, рабочих, заявки через Наркомстрой, я подпишу.

Карбышев сделал пометку в блокноте. Карандаш скрипнул по бумаге.

Шапошников поднял руку. Ладонь вверх, пальцы сложены. Просит слова.

— Борис Михайлович?

— Доты хребет обороны. Но между дотами промежутки. Танки пойдут не на бетон, они пойдут между. По полю, по дороге, по просёлку. Что в промежутках?

— Противотанковые рвы, минные поля.

Карбышев ответил коротко.

— Этого мало.

Шапошников встал, подошёл к карте. Провёл пальцем по синей линии.

— Промежуток между двумя дотами, километр-полтора. Танковый батальон проходит этот промежуток за десять минут. Ров задержит на двадцать-тридцать, если сапёры не навели мост. Мины ещё десять-пятнадцать, если не успели протралить. Итого час задержки. Этого недостаточно, чтобы подтянуть резервы.

— Что предлагаете?

— Глубину. Не одну линию, а три. Первая: доты и рвы. Вторая: полевые позиции с артиллерией, на удалении пять-семь километров. Третья: отсечные позиции на дорогах, десять-пятнадцать. Танки, прорвавшие первую, попадают под огонь второй. Прорвавшие вторую под огонь третьей. Каждая линия потери, время, расход снарядов. К третьей линии батальон превращается в роту.

— Людей хватит?

— Если расположить правильно, хватит. Гарнизон дота: взвод. Полевая позиция: рота. Отсечная: батальон. На один укрепрайон стрелковая дивизия. Пять укрепрайонов, пять дивизий. Это немного.

— А если не дивизия будет оборонять, а корпус?

Шапошников посмотрел на Сергея. Долго, прямо. Глаза не отводил.

— Тогда серьёзная оборона. Но тогда нужны запасы: снаряды, продовольствие, горючее. И нужна связь, та самая связь, которая в сентябре отваливалась каждые три часа.

Связь. Опять связь. Проклятая тема, которая всплывала в каждом разговоре.

— Связь будет. Найдёнов работает. Радиозаводы расширяются. К осени сорокового удвоим выпуск радиостанций.

Шапошников не спорил. Сделал пометку на полях.

— Дмитрий Михайлович.

Сергей снова обернулся к Карбышеву.

— Ещё один вопрос. Не по дотам.

— Слушаю.

— Противотанковая оборона пехоты. Что у рядового бойца против танка?

Карбышев переглянулся с Шапошниковым. Вопрос тактический, не инженерный. Но Карбышев воевал в Первую мировую, видел и танки, и окопы.

— Противотанковая граната РПГ-40. Тяжёлая, бросить можно метров на пятнадцать-двадцать. Противотанковое ружьё в разработке, но на вооружении пока нет. Артиллерия сорокапятка. И всё.

— А если артиллерию подавили? Если граната не пробила? Если ружья нет?

— Тогда ничего. Боец в окопе против танка безоружен.

Повисла тишина. Часы на стене тикали, мерно, негромко. Все трое знали, что это правда. Боец в окопе, над которым проходит тридцатитонная машина, может только лежать и молиться. Или бежать, и тогда его срежет пулемёт.

— В Финляндии нашли трофейные бутылки. Стеклянные, с зажигательной смесью. Простая конструкция: бензин с загустителем, фитиль, поджёг, бросил. Попадание на моторную решётку, танк горит.

— Знаю. Жуков докладывал. Японцы на Халхин-Голе тоже использовали. Примитивное, но работает.

— Примитивное значит ненадёжное. Фитиль гаснет на ветру. Боец лежит в окопе, танк над ним, нужно поджечь тряпку, а руки трясутся, спички мокрые. Половина бутылок не загорается.

— Это правда.

Карбышев подтвердил коротко.

— Нужна смесь, которая загорается сама. Без фитиля, без спичек. Разбилась бутылка, вспыхнула. Это задача для химиков.

Шапошников нахмурился. Морщины на лбу углубились.

— Самовоспламеняющаяся жидкость? Белый фосфор горит на воздухе. Но он ядовит, опасен при хранении…

— Я не химик. Пусть решают химики. У нас есть Главное военно-химическое управление, пусть работают. Задача простая: жидкость, которая загорается при контакте с воздухом. Загущённая, чтобы прилипала к броне и горела, а не стекала. Боец разбивает бутылку о танк, готово. Без фитиля, без спички, без лишних движений.

— Срок?

— Три месяца. Рецептура, испытания, пробная партия. Если получится, массовое производство. На стекольных заводах, на ликёро-водочных: у них тара есть и линии розлива.

Карбышев черкнул в блокноте. Потом поднял голову.

— Тара. Стекло бьётся при транспортировке. Если везти ящиками на грузовике по просёлку, до фронта доедет половина.

— Знаю. Поэтому упаковка. Деревянные ящики, ячейки, каждая бутылка отдельно, в соломе или стружке. Как снаряды, каждый в своём гнезде. Тара стоит копейки, солома бесплатно. Пусть ГВХУ проработает и это.

— А если не стекло?

Шапошников спросил это тихо.

— Жестяная ёмкость? Не бьётся, хранится проще.

— Жесть дороже, и при ударе может не разрушиться. Стекло правильный материал, нужно решить вопрос доставки. Но пусть химики попробуют и жесть, вдруг найдут конструкцию, которая раскрывается при ударе.

Записал на полях, под списком: «ГВХУ. Самовоспламеняющаяся смесь. Загуститель. Тара стекло (упаковка) + жесть (эксперимент). Срок 3 мес.»

Сергей сел. Шея затекла, между лопаток тянуло. Три совещания за три дня, каждое тяжелее предыдущего. Тевосян с его станками. Малышев с его золотом. Теперь Шапошников с бетоном и Карбышев с чертежами. Разные люди, разные дела, одна задача: успеть.

— Подытожим. Карбышев, проект укрепрайонов на линии Буга, на основе финского опыта. Фланкирующий огонь, подземные ходы, толщина стен, два метра. Начало строительства январь. Первая очередь осень сорокового. Шапошников, записка по системе обороны в три линии, доработать до полного расчёта сил и средств. ГВХУ, самовоспламеняющаяся зажигательная смесь, три месяца. Вопросы?

— Один.

Шапошников говорил негромко.

— Кто будет командовать укрепрайонами?

— Назначим отдельных комендантов. Из тех, кто показал себя в сентябре. Осташенко, например: умеет думать, а не лезть на рожон.

Шапошников кивнул. Встал, собрал папку. Карбышев свернул чертежи, бумага зашуршала под руками.

У двери Карбышев обернулся.

— Товарищ Сталин. Финские доты выдержали бы и десять снарядов, если бы не одно: амбразурные плиты. Бетон держит, а плита нет. Двадцатимиллиметровая стальная плита лопается от второго прямого попадания. Если сделать тридцатимиллиметровую из броневой стали, дот станет вдвое крепче. Но это наркомат вооружений, другое ведомство.

— Ванников получит указание. Броневые плиты для амбразур в план производства. Толщину и марку стали определите вы.

Карбышев коротко наклонил голову и вышел. Шапошников за ним, задержавшись на секунду у двери.

Карта на столе, чертежи финских дотов, записка Шапошникова. Два слоя обороны: бетон и огонь. Третий время, которого не хватит.

Пятьсот восемьдесят пять дней.

Достал чистый лист. Написал: «Ванников. Броневые плиты для амбразур дотов. Толщина 30 мм, броневая сталь. Количество по заявке Карбышева. Срочно.»

Ниже: «ГВХУ. Начальнику управления. Разработать самовоспламеняющуюся зажигательную жидкость для бутылок. Требования: загорание при контакте с воздухом, загущённая (прилипание к поверхности), пригодная для снаряжения стеклянной тары. Упаковка для транспортировки проработать. Доклад через 30 дней о ходе работ, готовый образец через 90. Срочно.»

Сложил оба листа в стопку для Поскрёбышева. Утренняя почта.

В кабинете стало тихо. Часы на стене отсчитывали четвёртый час. Где-то далеко, на новой западной границе, стояла такая же тишина: пустые поля, недостроенные казармы, земля, в которую ещё не залили ни кубометра бетона. Немцы перебрасывали дивизии к Франции, готовились к весеннему удару. Франция ждала за линией Мажино и верила, что бетон спасёт.

Бетон не спасёт. Сергей это знал, и про Мажино, и про Буг. Бетон задержит. Но остановит только армия, которая умеет воевать.

Он сложил чертежи, аккуратно, по сгибам. Бумага тонкая, хрупкая, как и время, которое ещё оставалось.