Приручить коллектора

ГЛАВА 11.

ГЛАВА 11. Олеся Найденова

ГЛАВА 11. Олеся Найденова

Борис входит в холл с тем самым видом, как будто весь отель принадлежал ему.

Девушка на ресепшене даже не осмелилась улыбнуться, только кивнула и, прикусив губу, принялась оформлять бронь. Он потребовал люкс на верхнем этаже с панорамными окнами — чтобы видеть весь город, как он сказал.

— Только… можно пониже? — спросила я почти шёпотом, глядя в пол. — Я боюсь высоты.

Он посмотрел на меня с раздражением, как на капризного ребёнка, и явно собирался что-то резко ответить. Но сдержался. Поджал губы, вздохнул шумно, и отрезал:

— Тогда второй.

Лифт поднимался медленно, как будто специально растягивал мучение. Мы стояли рядом, но не касались друг друга. Я чувствовала его взгляд сбоку — тяжёлый, оценивающий. Как будто снова примерял, сколько во мне осталось гордости.

Номер оказался дорогим, но безликим. Всё — в идеальном порядке, приглушённый свет, бархатные шторы, кожаная мебель и огромная кровать, на которой можно устроить небольшую цыганскую свадьбу.

Ни одной живой детали. Ни одной эмоции.

— Слишком стерильно, — вырвалось у меня. — Как будто здесь никто никогда не жил.

— Зато кровать здесь повидала больше пошлых историй, чем твоя бабушкина библиотека, — усмехнулся Борис, проходя внутрь.

Я закатила глаза. Он, похоже, наслаждался этой игрой — держать меня в напряжении, сбивать дыхание одним только словом.

— Просто расслабься.

Но как? Как расслабиться, когда я прекрасно понимала, зачем мы здесь. Он ещё не озвучил это вслух, но воздух между нами уже натянулся, как струна. Тонкая, дрожащая от напряжения.

Я подошла к окну — шторы были приоткрыты. За стеклом плыли огни улиц, неоновые вывески, пробки и редкие прохожие. Я вспомнила бабушкину квартиру — обои в цветочек, старый абажур, запах липового чая и мёда. Там всё было родное, настоящее. Здесь же — ни души. Только вещи.

— Так что за предложение? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он подошёл ближе, не торопясь. Я почувствовала, как его тепло касается спины.

— Терпения, — шепчет, почти ласково, и вдруг — стук в дверь.

Мы оба вздрагиваем.

Борис открывает — на пороге симпатичный светловолосый парень с бутылкой шампанского и фирменной улыбкой.

Легко, будто по сценарию, он протягивает бутылку и говорит:

— Подумал, девушке не помешает расслабиться перед… испытанием.

— Каким ещё испытанием? — спрашиваю, глядя то на него, то на Бориса. — Это… разве не официант? — пытаюсь понять, что происходит.

— Нет, детка, — ухмыляется Борис. — Это твой второй партнер.

Мир под ногами качнулся.

— Не понимаю…

— Я спишу тебе весь долг, — продолжает он медленно, по-деловому. — Если ты прямо сейчас разденешься и займёшься с нами сексом.

Молчание.

Я гляжу на него. И не чувствую ничего. Ни страха, ни стыда, ни ужаса. Только усталость.

От себя. От них. От всего этого мира, где даже помощь имеет цену. И цену эту всегда называют вслух.

Я стою посреди номера, будто приклеенная к полу. Не двигаюсь. Не дышу. Смотрю на них — на двух мужчин, переглядывающихся между собой, как будто всё уже решено. Как будто я уже кивнула. Как будто уже подписала договор собственной кровью.

Шампанское блестит в бутылке, как соблазн. Или как яд. Один из них — красивый, светловолосый, улыбается, будто мы на вечеринке, а не в дешевом спектакле, где мне уготована роль без слов. Второй — Борис. Он молчит, но его взгляд прожигает насквозь, как клеймо. Я чувствую, как этот взгляд говорит: «Ты уже согласилась. Просто ещё не поняла этого».

И я действительно не двигаюсь. Просто стою и считаю. Про себя. Не деньги — силы. Считаю остатки своей воли, своей гордости, своей человечности.

«Если они оба… если я сейчас…»

— А если вы обманете? — шепчу, не узнавая свой голос. Он будто чужой, хриплый, ободранный изнутри.

Борис усмехается, подходит ближе — так близко, что я чувствую, как в воздухе меняется давление.

— Я не обманываю. Не в таких вопросах.

Тело деревенеет. Мурашки бегут по позвоночнику, но не от возбуждения. От ужаса. От того, что я действительно рассматриваю это. Не выхожу, не хлопаю дверью. Просто… стою и думаю.

Да, чёрт возьми, я бы снова отдалась Борису. Я уже это делала. Я уже переступила грань. Уже унижалась. Уже продавала себя. Ради семьи. Ради детей моей сестры. Ради матери, которая от стресса теперь не встаёт с постели. Ради папы, который от бессилия стал вдвое больше курить.

Ради них я бы снова легла под него.

Снова стала его вещью. Подстилкой.

Но это…

Это — другое.

Двое. Одновременно. Не за чувства. Даже не за власть. А за прощение. За вычеркнутый долг.

Если я это сделаю — мне потом будет проще выйти в окно, чем смотреть на себя в зеркало.

Потому что это уже не торговля телом.

Это — распад.

И в этой точке между «ещё можно спастись» и «слишком поздно» я застреваю, как в зыбучем песке.

И никто меня уже не тянет.

Они просто смотрят.

Ждут.

Как будто я — не человек.

Как будто я уже вещь.

— Ну, тут тебе придётся рискнуть, — хмыкает Борис. — Паш, налей девушке, видишь, как она стесняется.

— Ничего, мы её раскрепостим, — подмигивает мне блондин с залитым весельем в голосе. Его улыбка — слишком заразительная, слишком хищная.

Я не отвечаю. Просто смотрю. И чувствую, как глаза наполняются слезами. Веки начинают дрожать. Всё вокруг расплывается. Блондин уже тянет ко мне бокал. Я хватаю его и выпиваю залпом, сгоряча, как яд. Как последнее спасение.

А потом — пауза. Глоток воздуха. И вдруг — мысль, ясная, пронзительная:

«А почему я, собственно, должна это делать? Почему я должна жертвовать собой, своим телом, своей последней границей? Почему — я?»

Это не мой долг. Это не моя ошибка. Это не моё падение.

Квартиру можно продать. Да, мы потеряем многое. Но часть долга мы покроем. Остальное — выплатим. Постепенно. Как все. Как нормальные люди.

А если Давыдову хочется шлюху — можно позвонить сестре. Она с удовольствием сыграет в эту грязную лотерею ещё раз. У неё это получалось.

А я в такие игры — не верю.

Мужчина — тот самый блондин — уже в одних трусах. Его грудь подрагивает, он весь в предвкушении. Кажется, он уже на взводе. Интересно, он сам должен что-то Давыдову? Или ему просто нравится участвовать? А может, Борис сам не может, и для него это способ — наблюдать?

— Я не хочу, — говорю я, громко и чётко, как приговор.

Давыдов качает головой.

— Поздно, Олеся. Раздевайся. Сама. Или мы тебе поможем.

Я сглатываю. Горло сжимается от страха. Пальцы вцепляются в подол платья. Дыхание рвётся.

— Хватит выёбываться. Тебе вряд ли ещё кто-то предложит за секс девять миллионов.

— А самое интересное в том… — я смотрю прямо на него, не мигая, — зачем вам такой дорогой секс? Вы же знаете, что я просто буду лежать. Без чувств. Без желания. Без души.

— Меня устроит, — пожимает плечами Борис.

— А меня — нет.

Мой голос дрожит, но слова чёткие. Острые, как нож.

— Мой первый раз был ужасным. Унизительным. Но следующий… — я поднимаю голову, — он будет с тем, кого я захочу сама.

Он молчит.

— Задираю подбородок. В голове только одна мысль: «Не сломайся. Сейчас — не сломайся».

Но не успеваю вдохнуть — как блондин бросается на меня. Всё происходит за секунды. Его тело налетает, плечо бьёт в грудь, я вскрикиваю от боли. Пытаюсь оттолкнуть, но он грубо выкручивает мои руки и наклоняет к столу. Дыхание сбивается.

— Какая разговорчивая шлюшка, — шипит он мне в ухо, но вдруг… отпускает.

— Вон пошёл! — раздаётся голос Давыдова.

— Борь, ты чего? Повёлся на её слюни? Ты что, жениться на ней собрался? Да они все одинаковые. Дай ей член в рот, и она заглотит, как миленькая!

— Ещё одно слово, Паш, — и будешь искать работу в доставке, — голос Бориса леденит.

— Ты совсем поехал от своей власти! То даёшь, то отбираешь! А может, она мне тоже понравилась?!

Я больше не могу это слушать. Сердце стучит в висках. Голова гудит. Я подбегаю к окну. Осматриваю улицу. Два этажа. Ни много, ни мало.

Вижу водосточную трубу. Ржавая, с выступами. Шанс? Или безумие?

Но я точно знаю: они не договорятся. И никто меня не отпустит. И Борис не станет драться за меня по-настоящему. А если и станет — то только за право уложить меня самому.

Нужно выбираться.

— Куда, дура?! — слышу сзади.

Я хватаюсь за трубу, но рука срывается. Нога соскальзывает. И я валюсь вниз.

Воздух вырывает из груди крик. Я пытаюсь сгруппироваться, но всё слишком быстро. Слишком неуклюже.

Глухой удар.

Треск. Такой знакомый, предательский. Где-то в ноге.

Боль взрывается волной — чистой, бешеной, такой сильной, что я не могу ни закричать, ни вздохнуть. Она стирает всё: позор, страх, деньги, лица. Оставляет только одну мысль:

«Ты выбралась. А теперь — выживи».