Приручить коллектора

ГЛАВА 19.

ГЛАВА 19. БОРИС

ГЛАВА 19. БОРИС

Прихожу в себя медленно, как будто пробираюсь сквозь тяжёлое, вязкое болото. Всё тело ломит — мышцы, суставы, даже пальцы. Хреново так, что хочется выругаться в потолок. Чувствую себя так, словно выдул бутылку водки, а потом запил её ликёром, да ещё и головой об бетон приложился. В груди тянет, виски давит, в горле сухо. И какая-то тяжесть сверху, глухая, раздражающая.

Открываю глаза — в первые секунды свет режет, приходится прищуриться. Когда зрение привыкает, вижу перед собой Миланику. Лицо крупным планом: густо накрашенные глаза, ресницы как крылья пластмассовой куклы, губы слишком блестящие, чтобы на них можно было доверять. Смотрю на неё и пытаюсь понять, какого чёрта она тут забыла.

— Слезь, дура, я же после аварии, — голос сиплый, но злость в нём просыпается мгновенно.

Она отскакивает, заламывает руки:

— Ой, прости, прости.

Сажусь, спускаю ноги с кровати. Пол холодный, пахнет пылью и больницей — хотя я дома. Где-то на прикроватной тумбе осталась капля виски в стакане со вчера, и этот запах висит в воздухе, вперемешку с её сладким, приторным парфюмом, который всегда напоминает мне дешёвый бар.

— Я услышала по новостям. Так переживала… — она наклоняет голову набок, играет голосом, но я уже слышу, как под этой интонацией звенит фальшь.

— Ты переживала, что я сдохну и перестану пополнять твою карту, — врезаю ровно, без паузы. Давно пора было с ней закончить, но эти месяцы были такими, что требовали разрядки. Разрядки, которую от жены я вряд ли дождусь. Миланика для этого подходила — умела молчать в нужный момент и включать кошку в другой. Но, похоже, срок годности истёк.

Она морщит лоб, делает вид, что обижена:

— Котик, ну что ты такое говоришь…

Я медленно встаю, тянусь, чувствуя, как хрустит спина, как с каждым движением боль возвращается. И раздражение вместе с ней.

— Я не понял, что ты у меня дома делаешь, — произношу, глядя прямо в глаза. Я вижу, как в её взгляде мелькает тень — лёгкий страх. И мне это нравится.

— Я волновалась, приехала, чтобы поддержать тебя. Я же люблю тебя, — тянет она, прижимая ладонь к груди.

Я усмехаюсь, но холодно.

— Пора увольнять охрану, чтобы не пускала кого попало.

Её губы дрожат, будто она хочет что-то добавить, но не решается. Я прохожу мимо, и чувствую, как от неё тянет дорогими духами, смешанными с запахом сигарет — всегда ненавидел этот коктейль. В голове уже крутится список дел: разобраться с охраной, встретиться с Наваровым, проверить отчёты. Миланику из этого списка пора вычёркивать.

Она, может, и думает, что приехала в нужный момент. На самом деле — опоздала на пару месяцев.

— Ты офигел?! — Миланика взрывается, вскидывает руки, как актриса дешёвой мелодрамы. — То есть твоей этой пучеглазой можно приходить, хотя ты с ней даже не спишь?

— Рот закрой, — бросаю устало, но в голосе уже сталь. — Ты говоришь о моей жене.

Хочу пройти в ванную, но что-то меня цепляет, и я оборачиваюсь.

— Она приезжала?

— Ну да. — Улыбка у неё нервная, глаза блестят. — Когда ты с ней разведёшься?

— Никогда, — отвечаю, даже не моргнув. — Даже не мечтал. Мил, давай я тебе мужика нормального найду. Который обеспечит тебя.

— Передаёшь меня как вещь? — её голос дрожит, но не от боли — от злости.

— А ты и есть вещь, — смотрю прямо, спокойно, почти ласково. — Дорогая, красивая вещь.

— Сволочь! — она бросает это, как плевок.

— Нет, ну можешь, в принципе, пойти работать, — усмехаюсь, медленно прохожу мимо, подхватывая со стола телефон. — Думаю, ты отлично будешь смотреться на ресепшене ресторана. Пока тебе не надоест. А там… — делаю паузу, будто подбираю правильное слово, — пойдёшь в бордель. У меня, кстати, один приятель держит. Сократим твой путь до уличной шлюхи.

— Да пошёл ты! — визжит она, глаза наливаются красным. — Ненавижу тебя. И жену эту твою замухрышку ненавижу.

— Миланика, свали нахуй, — говорю ровно, даже без эмоций. — И так тошно.

Она поджимает губы, но голос всё-таки срывается на тонкий, приторный напев:

— Борюсик, а что насчёт мужчины?

Стою, слушаю её и смотрю… вниз. На себя. Мимолётная мысль цепляет — а когда я вообще успел подрочить?

— С тобой свяжутся, — бросаю, проходя мимо.

Её духи остаются в воздухе — тяжёлые, сладкие, с приторным оттенком, как дешёвый ликёр, который оставляет во рту тягучую горечь. Она ещё что-то бормочет, но я уже в ванной, включаю воду, смываю с себя запах её присутствия и всё то, что она мне когда-то казалась.

После душа провожу ладонью по холёной шерсти Цезаря — он, как всегда, встречает меня тяжёлым, внимательным взглядом, будто оценивает моё настроение. Морда чуть влажная, тёплая, пахнет свежей травой — видно, уже успел пробежаться по двору.

Шагаю на кухню, где у плиты колдует Оля. Запах свежезаваренного кофе и поджаренного хлеба встречает меня раньше, чем она сама. Оля кивает коротко, без лишних слов, переворачивает яичницу на сковороде.

— Зря вы встали, — бросает, даже не оборачиваясь.

— Мила говорит, тут Олеся была? — спрашиваю, беря чашку со стола.

— Ага. Всю ночь вас выхаживала, потом уехала в универ.

— Какой нахрен универ, — отрезаю, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Я сказал дома сидеть. Её ведь могут похитить. Её могут похитить…. В голову приходит идея, как закончить эту волну покушений.

* * *

Через час в кабинете собирается вся моя охрана. Тяжёлые шаги по паркету, скрип стульев, запахи табака, дешёвого одеколона и кожаных курток. Пока они рассаживаются, я невольно возвращаюсь мыслями к Олесе.

Зачем ей это было нужно? Она ведь ненавидит меня и никогда не упускает случая напомнить об этом. Я же не пытаюсь это менять — не привык вымаливать внимание, тем более у тех, кто мне враждебен.

— С Овчинниковым пора что-то решать, — произношу, облокачиваясь на стол. — Мужик берега попутал.

— А я давно говорил, его надо валить, — бормочет Вася, вытягиваясь на стуле.

— Это не наш метод, Вася. Забудь ты уже своё ОПГ, — бросаю холодно. — Кто там вчера от полиции приходил?

— Громов.

— Вот, свяжись с ним. Пусть поставят прослушку на телефон Овчинникова, а я обеспечу его преступлением.

— Это как? — прищурился мой водитель Коля.

— Сначала он покушался на мою жизнь, а потом похитил мою жену, — говорю спокойно, словно читаю план совещания.

— Но ваша жена в универе, — осторожно напоминает Гена.

— Это пока. Мы организуем её похищение на пару дней, а обвиним Овчинникова.

— А сама госпожа Давыдова согласится? Она вроде не из тех, кто идёт на авантюры.

— О, ты плохо её знаешь, — ухмыляюсь, глядя на них поверх стола. — Тем более спрашивать её никто не будет.

В кабинете повисает короткая, вязкая тишина, в которой каждый переваривает мои слова. За окнами лает Цезарь, будто подтверждая — план уже решён.