Приручить коллектора

ГЛАВА .

ГЛАВА 3.

Вся моя прежняя жизнь — теперь где-то там, по ту сторону забора.

Здесь только я и этот человек, от решения которого зависит — будет ли у нас завтра дом.

— Да, всё официально оформи, — бросает он в трубку. — Пришли уведомление. Да, на месяц. Давай ты не будешь задавать лишних вопросов, а просто сделаешь, как я сказал.

Наверное он вообще не терпит, когда кто — то с ним спорит. А как спорить, если в его руках твоя судьба и благополучие твоей семьи.

— Ну что ж, — говорит он, будто подводя итог. — Оплата произведена. А я всё ещё вижу на тебе одежду.

Я отворачиваюсь. Морщусь. Словно от вкуса собственной слабости.

Потом резко стягиваю с себя штаны и трусы, и крепко сжав зубы опускаюсь на четвереньки. Лицо горит. Горит всё — уши, кожа, сознание.

Он молчит.

А я чувствую, как он смотрит. Как будто рентгеном. Сканирует.

Хищник.

— Не понял. А дальше? — его голос ленив, но в нём — напряжение.

Плотное, гудящее.

Я оборачиваюсь через плечо, голос сиплый, но чёткий:

— Мы договорились на секс. А не на то, чтобы вы меня разглядывали. Так что... приступайте. Быстрее. У вас же встреча.

ГЛАВА 4.

ГЛАВА 4.

В этот момент между нами будто вспыхивает невидимое электричество.

В воздухе потрескивает — от его дыхания, от моего унижения, от чего-то животного, что зависло между нами.

Я отчётливо чувствую, как он смотрит на меня, как взгляд его тяжелеет, становится почти осязаемым, проникающим под кожу.

Молчание густое, сгустившееся в этот момент, как сгущённое молоко на дне чашки.

— Смотрю, ты прям профи, — усмехается он, и уголки губ изгибаются хищно. Делает шаг ближе, его тень накрывает меня с головой, и я слышу, как натягивается ткань на его сильных плечах, когда он тянет руку — коснуться, приласкать, поиграть.

Я вжимаюсь в себя, резко отстраняюсь.

— Прелюдия не входила в стоимость.

Он выдыхает сквозь нос. Жёстко, сдержанно, почти с раздражением.

От этого дыхания по коже бежит холодок, в груди становится тесно.

Я на четвереньках.

Всё моё тело сжато до предела, мышцы напряжены так, будто я сейчас не сдаюсь — а собираюсь в прыжке.

Руки упираются в мокрую траву, стебли колются в ладони.

Я сжимаю пальцы до побелевших костяшек, чувствуя, как земля дрожит подо мной от малейшего движения.

Закрываю глаза.

Это просто тело.

Это просто сделка.

Это просто секс.

Если уж я пришла сюда — значит, я выдержу.

За спиной слышен шелест одежды.

Он двигается уверенно, не торопясь, будто всё происходящее — часть какой-то банальной рутины.

Я слышу шорох фольги — может быть, он достаёт защиту, может, это что-то ещё. В этот момент все звуки обостряются: капля, как ветер колышет листья, стук собственного сердца.

Может и хорошо, что сейчас июль, было бы не очень комфортно стоять на снегу.

Он медлит.

А я жду.

Надежда — если её вообще можно так назвать — осталась только на то, что он поскорее закончит.

Что уже завтра я смогу вычеркнуть это утро из памяти, смыть с себя это мерзкое ощущение беспомощности, когда всё — твоя жизнь, твои навыки, моральные устои — теряют смысл перед лицом похоти.

В этот момент он хватает ладонью мою ягодицу, сжимает крепко, давит большим пальцем на чувствительную кожу, растягивает её, словно открывая вход.

Я вздрагиваю — и от унижения, и от внезапного жара, вспыхнувшего в животе.

Глупо думать, что его действия могут мне понравиться.

Для меня всё это будет болезненно — на коже, в душе, в памяти.

Он не торопится. Его рука скользит ниже, по внутренней стороне бедра — грубо, уверенно, так, будто ему всё позволено.

Пальцы тёплые, сильные, ощущаю их через ткань и голую кожу.

Дыхание сбивается, но я вцепляюсь пальцами в траву, чтобы не выдать ни малейшего движения, ни стона, ни вздоха.

Он разводит мои колени шире, и стыд становится горячим, как ожог. Чужая ладонь медленно скользит вверх, задерживается, сжимает так крепко, что остаются вмятины.

Я ощущаю каждое его движение — будто он припечатывает своё право на меня к моей плоти.

Я стараюсь не думать, что это действительно может быть возбуждающе. Стараюсь — но тело предаёт, будто ему всё равно, кто прикасается, если это так настойчиво, так грязно, так животно.

Его пальцы находят вход, скользят грубо, мокро, как будто он проверяет не меня, а товар.

Он раздвигает меня шире, вжимается бедром между моих ног — резко, без предупреждения, и я вся напрягаюсь, как тетива.

В голове только одна мысль: не издать ни звука. Не показать ни одного признака слабости, даже если внутри меня пульсирует не только страх, но и та самая подлая, обжигающая волна, от которой невозможно сбежать.

Он сминает меня, продвигается глубже, не церемонясь. Я слышу его дыхание — хриплое, тяжёлое, он выдыхает мне в ухо, и жар от этого дыхания проникает под кожу.

Губы его — грубые, жадные, оставляют влажные следы на шее, на плечах, где-то у самого основания позвоночника.

Я вжимаюсь лицом в траву, чтобы не издать ни стона, ни вздоха, ни жалобного писка, хотя внутри всё выворачивается наизнанку.

Он двигается — рвано, требовательно, его рука давит на затылок, вжимает меня глубже в землю, словно подчёркивая моё положение — здесь, на коленях, на его территории.

Я чувствую, как мои бёдра дрожат, как внутри всё влажно, горячо, противно и вместе с тем сладко — та мерзкая двойственность, о которой стыдно даже думать. И никогда никому не расскажешь.

Но я терплю.

Я держу себя в руках, зубы стиснуты до боли. Я не издам ни звука. Ни для него, ни для себя.

Это просто секс.

Это просто тело.

Это просто утро, которое я вытравлю из памяти, когда всё закончится.

Он медленно продвигается, тяжело дышит, и я ощущаю его ладонь на своей талии — сжимает до боли, не даёт возможности вырваться или повернуться.

Всё происходит медленно, слишком осознанно, будто он специально растягивает этот миг — заставляя меня пережить каждую секунду, запомнить навсегда, как уходит то, что когда-то было только моим.

Он матерится сквозь сжатые зубы, выдыхая мне в шею —

— Твою ж мать… Могла бы и предупредить…

В голосе раздражение, обида, удивление.

Я замираю, не открывая глаз.

— Это бы ничего не изменило.

Он задерживается.

Дышит шумно, почти рычит.

В саду становится так тихо, что я слышу, как бьётся сердце где-то под ключицами. Эта пауза пугает — вдруг он передумает, вдруг проявит жалость, вдруг во мне ещё что-то есть, кроме этого тела, этой жертвы.

Я на миг почти верю, что передо мной человек, а не чудовище. Но он лишь сильнее сжимает меня, наклоняется ближе, обжигает ухо тяжёлым хрипом.

— Ты права, это нихрена не меняет, — сипит он, и в следующую секунду всё рушится — как стекло, как все мои детские мечты о чистоте, о том, что это случится когда-нибудь иначе, с кем-то другим, с любовью.

Он врывается в меня резко, грубо, без пощады, разбивая всё, во что я верила — одну ночь, одну фантазию о подарке, который я хотела бы когда-то вручить тому самому, единственному.

Боль вспыхивает, жжёт, сжигает изнутри. Я кусаю губы, вцепляюсь в траву, терплю — терплю, потому что выбора больше нет. Теперь всё разделено на “до” и “после”.

И я, сжавшись в узел, пытаюсь не думать ни о себе, ни о нём, ни о том, что теперь мой мир никогда не станет прежним.

Он двигается сначала медленно, словно смакуя этот момент, как кошка, поймавшая мышь. В каждом его толчке — власть, намерение, неостановимая решимость.

Его рука по-прежнему сжимает мою талию, не давая вырваться, удерживая крепко, как якорь.

Я слышу, как меняется его дыхание — становится всё громче, прерывистей, словно его собственное терпение вот-вот даст сбой.

Внутри всё горит, болит, тянет, но я продолжаю терпеть, стискиваю зубы, вцепляюсь пальцами в траву — держусь за эту реальность, не позволяя себе разорваться на части.

Слышен только наш тяжёлый, общий, слипающийся ритм.

Потом он вдруг теряет контроль — резкий, грубый толчок, за ним ещё, и ещё, всё быстрее, сильнее, безжалостнее.

Его движения становятся рваными, дикими, будто им движет не человек, а что-то животное, не знающее ни стыда, ни жалости.

Каждый толчок выбивает воздух из груди, заставляет меня задыхаться, стискивать зубы ещё сильнее.

И где-то, сквозь эту боль, сквозь унижение, сквозь обиду и горечь, я вдруг ощущаю странное, нестерпимое тепло — будто проскальзывает искра, как электричество по оголённому проводу. Его грубые движения, его сила, его захват — дарят что-то очень похожее на удовольствие. Запретное, стыдное, но всё равно настоящее. Я чувствую, как моё тело предаёт меня, как между болью и стыдом пробивается волна наслаждения, маленькая вспышка света на самом дне тьмы.

Я стискиваю губы, чтобы не выдать ни звука, не дать ему ни единого намёка на то, что происходит внутри меня. Я должна быть твердой, должна быть камнем. Но внутри этот камень уже начинает плавиться.

Он сжимает меня, наваливается всем весом, и я вновь проваливаюсь в ритм его тела, его власти, его злого, отчаянного желания. Мне кажется, что мы слились в одну единую точку боли и тепла, в эту дикую, чужую близость.

Он заканчивает резко, почти с хриплым стоном, и я чувствую, как внутри меня всё заливает теплом и болью. Борис быстро и ловко стягивает с себя презерватив, бросает его рядом со мной — алое пятно, мерзкое, чужое, как метка на теле, как доказательство его силы и моего унижения.

Пахнет кровью и чем-то ещё, горьким, безысходным. Он застёгивает ширинку с ленивой, деловой точностью, как будто только что подписал важный контракт.

Я медленно, на подгибающихся, дрожащих ногах встаю.

Штаны липнут к коже, кофта съезжает с плеча, я дёргаю её нервно, сжимаю в кулаке подол, не зная, куда себя деть, не зная, как теперь смотреть в глаза этому новому утру. Между ног всё жжёт, болит — словно внутри меня раскалённое железо, и эта боль теперь часть меня.

Он бросает взгляд поверх меня, холодный и равнодушный:

— Мой водитель отвезёт тебя.

— Не нужно, — отвечаю глухо, но твёрдо. Гордость не умерла — она только стала жёстче, плотнее, как закалённая сталь. Как аллергия на мужчин, воплощённая в этом человеке. Так что я иду мимо с той самой отсрочкой, за которой пришла.

— Автобусы ходят по расписанию.