Приручить коллектора

ГЛАВА 23.

ГЛАВА 23.

ГЛАВА 23.

Время здесь не движется. Оно стоит, как воздух, спертый и пыльный. Только редкие звуки за дверью доказывают, что мир ещё есть: шаги, хриплый кашель, металлический звон где-то далеко.

Руки саднят, кожа вокруг запястий вздулась, красные полосы превратились в узкие борозды. Кровь засохла, стянулась коркой. Я пробую пошевелиться, меняя позу, но цепь наручников короткая — только дотянуться коленом до ведра.

Солнце поднимается выше — я чувствую это по свету, который просачивается сквозь щели в досках. Он медленно скользит по стене, потом гаснет. Я слежу за ним, как за стрелкой часов, и в этом единственный порядок моего дня.

Живот сводит от голода. Губы пересохли, язык липнет к нёбу. Я бы дала всё за стакан воды. Даже за глоток.

И снова память возвращает его. Давыдова. Его кофе с горечью табака. Его дыхание, такое близкое, что можно было бы украсть его глоток себе. Я отгоняю это, но воспоминания прилипают, как паутина к лицу.

Я думаю о том, что он сейчас делает. Может, сидит в своём кабинете, пьёт виски, решает дела. Может, рядом другая женщина. А может… может, он слушает звонок. Тот самый. О выкупе.

И я не знаю, чего хочу больше: чтобы он заплатил — или чтобы не заплатил.

Свет в щелях снова меняется, становится тусклым. Значит, день прошёл. А я всё ещё здесь.

Свет в щелях исчезает. Сначала медленно — серый тон тает, растворяется в чёрном. Потом совсем. И комната становится такой тёмной, что даже собственные руки перед лицом не различить.

Ночь здесь звучит иначе. Днём бетон молчал, глушил звуки. Теперь каждая мелочь — будто удар в ухо. Где-то далеко хлопнула дверь — сердце ухнуло вниз. Скрипнула доска за стеной — я вжалась в батарею, сдерживая дыхание. Даже капля воды, сорвавшаяся с ржавой трубы, звучит как выстрел.

Я зову шёпотом — уже не к людям, к себе:

Держись. Ещё чуть-чуть. До утра. Он заплатит. Ты вернёшься домой.

Но в голове другой голос, насмешливый: А если нет?

Я зажмуриваюсь, хотя разницы нет — и так темно. И всё равно вижу его. Давыдова. Его глаза, опущенные на меня. Его губы, слишком близкие. Его руки, держащие за лицо, жёстко, властно. Я пытаюсь вспомнить что-то другое — родителей, друзей, университет… но вместо этого снова он. В каждой тени, в каждом звуке ночи.

Наручники врезаются в запястья, я пробую дёрнуть — но сил нет. Руки затекли, плечо ноет, в коленях слабость. Голова склоняется сама, я боюсь уснуть — вдруг дверь откроется, вдруг вернутся. Но усталость наваливается, и я начинаю клевать носом, снова вскакиваю от собственного храпа.

В груди пустота, голод уже не режет, а глушит. Тело становится ватным, чужим. И только одно ощущение остаётся живым — вкус его поцелуя, горький, с мятой и алкоголем. Я ненавижу, что помню. Ненавижу, что именно это удерживает меня от полного провала в безумие.

Я слушаю ночь. И жду. Чего? Даже сама не знаю.

За дверью — шорох. Сначала тихий, как будто кто-то прошёл мимо. Потом звук отчётливее: хлопок двери о стену, металлическое эхо. Я замираю, дышать боюсь. Кажется, что различаю даже ритм чужих шагов, дыхание в коридоре, движение ткани по бетону.

Я научилась ловить эти крошечные сигналы. Каждый шорох — как удар молота. Каждая тишина — как приговор. В этой темноте слух стал острым, болезненным. Я даже различаю, где за стеной вода сочится из трубы, а где крыса пробежала.

И вдруг мысли возвращают меня в прошлое. Я удивляюсь — ведь детство у меня, оказывается, было вполне счастливым. Вспоминаю, как мы с сестрой строили «домики» из подушек, как дрались из-за игрушек, а потом смеялись, обнявшись. Как мама заплетала косы и ругала за то, что я лезла на деревья. Эти воспоминания держат меня сейчас сильнее, чем наручники. Если бы их не было, если бы я не знала тепла, наверное, я бы уже давно сдалась.

Я чувствую, как унижение, страх, кровь на запястьях — всё это будто имеет цену только потому, что там, в прошлом, было настоящее. Была жизнь.

И в этой тьме я наконец признаюсь себе в том, чего боялась вслух. Не про то, что я его ненавижу. Не про то, что он — враг. А про другое, банальное, простое.

Я отдалась Давыдову тогда, потому что… он мне понравился. Всё. Без трагедий и без оправданий. Он вошёл — и я хотела, чтобы это был именно он. Не потому что заставил, не потому что игра. Потому что хотелось его.

Эта мысль обжигает, но вместе с тем приносит странное облегчение. Я шепчу в темноте, сама себе:

— Просто понравился.

И от этого признания становится страшнее, чем от любого шороха за дверью.

Я сижу, прислонившись к холодной батарее, и понимаю: лгу не только другим, но и себе. Полгода я притворялась, что ненавижу его. Что мечтаю избавиться, что думаю о побеге, о свободе. Но если честно…

Я ждала. Всё это время ждала.

Ждала, что однажды он перестанет таскать в дом длинноногих, чужих, пахнущих дорогими духами женщин. Что оставит своих шлюх за дверью. Что захлопнет её — и войдёт в мою спальню.

Я ждала, что он снова сделает меня своей. Жестоко, властно, так, как умеет только он. Чтоб я снова задыхалась, плакала от боли и стыда, но чувствовала себя живой. Его.

Стыдно признаться даже себе, но я шепчу в темноту, глядя в пол:

— Хотела, чтобы он пришёл. Хотела снова.

И от этих слов комната будто становится теснее. Запах пыли и сырости давит на лёгкие, а внутри всё горит.

Я сжимаю пальцы, врезаю ногти в ладони, будто наказание. Но желание не уходит. Оно только крепче приковывает меня к нему, чем любые наручники к этой батарее.

И если бы не этот страх — застыть здесь навечно, сгнить между бетонными стенами, раствориться в пыли, стать тенью без имени, — я бы никогда себе не призналась. Никогда.

Я молчала бы до конца, упрямо, как всегда. Делала бы вид, что ненавижу, что его близость — пытка, что каждый поцелуй был насилием. Я бы продолжала играть роль пленницы, которая мечтает только о побеге.

Но темнота выжимает правду. Здесь невозможно врать себе. И я шепчу то, чего никогда бы не сказала вслух, ни ему, ни кому-то ещё:

— Я просто его люблю.

Эти слова тонут в гулкой тишине, словно камни в воде. Никто не услышал. Никто не узнает. Только я и бетонные стены.

И от этого признания становится страшнее, чем от мыслей о смерти.

Я засыпаю, голова клонится сама, веки тяжелеют. Темнота сгущается и вдруг превращается во что-то иное. Я иду по длинному коридору. Стены тянутся бесконечно, лампы мигают. В конце стоит он — Борис.

Я бегу. Босиком, ноги в грязи, одежда порвана, тело в синяках. Бегу всё быстрее, не чувствуя боли. Он ближе, ближе. Вдруг его руки ловят меня, сильные, привычные.

— Я такая грязная… — выдыхаю, опуская глаза.

— Надо просто принять вместе душ, — отвечает он спокойно, как будто это и правда так просто.

Я раскрываю глаза. Тьма. И тут — крики. Хриплый голос, отборный мат, и я узнаю его. Из тысячи бы узнала. Сердце бьётся так, что кажется, вырвется наружу.

Я рывком сажусь у стены, снова дёргаю цепь наручников. Металл звенит, руки саднят, но я кричу:

— Борис! Я здесь!

Эхо гулко отзывается в бетонных стенах.

И вдруг во мне просыпается сомнение. А если никакого звука не было? Если всё это — сон, продолжение сна, в котором я бегу по коридору? Может, я тихо схожу с ума. Может, крики и мат только в моей голове.

Я замираю, прислушиваюсь. Тишина. Даже капли больше не слышно.

И уже не знаю — я звала его вслух или только подумала.

Лязг металла. Такой громкий, что кровь стынет в венах. Я сжимаюсь в комок, но не свожу глаз с двери. Замок щёлкает, дверь скрипит, и сердце готово вырваться наружу.

— Борис, — выдыхаю я, когда вижу его. Настоящего. Не тень, не сон. Взъерошенный, с садиной на губе, с синяком, расплывшимся на щеке. Он морщится, губы поджимает, кулаки сжимает так, будто и сам сейчас сорвётся.

— Пиздец, Олесь, — хрипло бросает он и быстро спускается по ступеням. Щёлк ключа — и металл с моих запястий падает. Я трогаю покрасневшие руки, но не чувствую боли — только его. Весь образ впитываю жадно: мятая рубашка, запах табака, горячее дыхание.

— Прости, что так вышло, — он смотрит прямо, и этот взгляд бьёт сильнее любого удара.

— Ну… ты же предупреждал, — пытаюсь усмехнуться, будто мне весело. Но внутри — цунами. Оно поднимается, подбирается к горлу, и стоит ему взглянуть на меня этим виноватым взглядом, как меня прорывает.

Слёзы катятся сами. Я кидаюсь ему на шею, обнимаю, дрожу всем телом. Слова рвутся, срываются на рыдания:

— Мне было так страшно… Так страшно. Я думала, я умру. Думала, ты не придёшь за мной. Они сказали… что если любишь.

— Всё, всё, всё кончилось, — его голос низкий, глухой, но уверенный. Руки подхватывают меня под бёдра, с силой прижимают к себе. Он поднимает меня, чтобы я обхватила его ногами, держит крепко, будто никогда больше не отпустит.

И несёт. Несёт к двери, к свету. Каждый его шаг отзывается во мне дрожью: я ещё не верю, что всё это — конец. Но его плечо под моей щекой настоящее. Его сердце бьётся рядом. И это единственный звук, которому я позволяю себя доверить.

***

Дорогие мои, прошу поддержать мою новинку"Спасла бандита на свою голову"Поставить лайк и написать комментарий)))

- А ты не помнишь меня, Лиза?

- Почему я должна вас помнить? Мы никогда не встречались.

- Встречались, Лиз. Встречались. Твой тогда еще жених подставил меня сильно и отдал тебя, чтобы остаться в живых. Сказал, что ты целка.

- Вы врете.

- Помнишь свою первую брачную ночь, Лиза? Так вот, это был я.

***

Медсестра Лиза живет обычной жизнью. Воспитывает сына, помогает матери, пытается закрыть кредиты. В этот уютный мирок врывается Марат Мусаев, бизнесмен, криминальный авторитет и просто подонок, который уверен, что Лиза враг и скоро его подставит. Они бы так и ненавидели друг друга за настоящее, за прошлое, если бы не тайна, которая свяжет их навсегда.