Приручить коллектора

ГЛАВА 26.

Глава 26.

Глава 26.

Все смотрят на Борю. Ждут его реакции. Ждут моей. А я будто перестаю быть здесь — в этом шумном, полном света и еды доме. Меня втягивает в другое пространство, в бетонную комнату без окон, где я когда-то сидела прикованная к батарее. Внутри всё снова сжимается, как тогда: тяжёлое дыхание, липкая темнота, гул шагов за дверью. Я снова там. И так же, как в тот день, сердце грохочет так, что кажется — стены должны дрожать вместе со мной.

Я медленно тону в этом ужасе, почти перестаю слышать голоса за столом. Но вместе со страхом в памяти оживает другой момент — тот самый. Когда дверь распахнулась, и я увидела его. Борю. Не тень, не сон, не выдумку — а настоящего. Сердце тогда вырвалось из груди не от ужаса, а от счастья: я жива. Я выбралась. Я люблю. И больше никогда не будет той тьмы, только свет. Свет, в котором рядом со мной любимый мужчина.

Теперь я понимаю его вечное чувство вины, его настойчивые попытки оградить меня от всего, облегчить каждый мой день, окружить вниманием. Его грубую нежность, его неуклюжие заботы, его молчаливые подарки. Он грубый, несносный, жестокий с другими — но не со мной. Никогда не со мной. И не с теми, кого люблю я.

Эти мысли проносятся молнией, одна за другой, и вдруг складываются в целостную картину: всё, что он делает — даже его жесткость — это способ удержать свет рядом.

Я моргаю и возвращаюсь за стол, в реальность. Вижу сестру, её торжествующую усмешку, Антона, севшего чуть ближе к ней, и всех остальных, кто ждёт моей реакции. А я... я поднимаю вилку. Спокойно, нарочито медленно натыкаю на неё кусок нежнейшей рыбы, подношу ко рту, опускаю на язык. Медленно прожёвываю, смакуя, будто у меня нет ни капли сомнений и ни малейшего страха.

И только потом говорю — тихо, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все:

— Ничего нового ты мне не сказала.

Делаю паузу. Смотрю прямо на Ульяну, позволяю ей увидеть мою холодную уверенность.

— Зато Антон вряд ли тебе признался, что Боря вышвырнул его, когда тот полез ко мне с домогательствами.

Мои слова падают на стол, как нож — звонко, неожиданно, срезая воздух.

Антон бледнеет первым. Его ухоженное лицо словно покрывается тонкой маской из мела. Он дергает уголком губ, пытается что-то возразить, но слова застревают. Он отворачивается, делает вид, что поправляет салфетку, хотя пальцы его предательски дрожат.

Ульяна распахивает глаза шире, чем следует. На миг её самоуверенный прищур исчезает, остаётся лишь растерянность. Она не ожидала такого поворота. Не ожидала, что её козырь обернётся против неё самой. Но быстро собирается и пытается изобразить усмешку, вот только губы её дрожат.

Мама подносит ладонь ко рту, едва не выронив бокал. Её плечи опускаются, и она бросает быстрый, тревожный взгляд на папу. Папа шумно втягивает воздух сквозь нос, морщится, будто всё происходящее — удар ниже пояса, и тут же шикнет на Ульяну.

Мадина, которая до этого молча разливала по бокалам минералку, замирает в дверях, крепче сжимая поднос. Её взгляд метается между мной, Борисом и Антоном, но она опускает глаза, будто боится быть втянутой.

Цезарь, улёгшийся у моих ног, вдруг поднимает голову. Глухо рычит — будто почувствовал напряжение, будто понял, что хозяева на грани. Его рычание становится странным фоном к этой тишине.

А Борис… он сидит спокойно, чуть откинувшись на спинку стула. Лёд в его глазах так контрастирует с моей горячкой, что у меня по спине бегут мурашки. Но в этом взгляде есть и сила, и защита. Он даже слегка усмехается краем губ, словно говорит без слов: «Я рядом. Не переживай».

Я чувствую, как кровь стучит в висках, но держусь. Я не отвожу взгляда от сестры, смотрю прямо на неё, пока она, наконец, не опускает глаза в тарелку.

И в этой тишине, где слышно, как ложки едва звякнули о фарфор, я вдруг понимаю: теперь этот дом действительно мой. Моё место за этим столом — настоящее.

— Что?.. — Ульяна дёргает головой, её глаза метаются, как у загнанного зверя. Антон тут же открывает рот — слишком поспешно, слишком жадно, явно готовый выложить всё, лишь бы выставить меня и Бориса в дурном свете.

Но не успевает.

Борис встаёт, и в этой тишине его движение звучит громче, чем любой крик. Мгновение — и он уже рядом. Хватает Антона за затылок, резким рывком наклоняет — и мягко, почти буднично, но так, что по спине пробегает холод, вжимает его лбом в дубовый стол. Глухой удар разносится по комнате, бокалы дрожат, ложка со звоном падает в тарелку.

Антон только хрипит, теряя остатки достоинства, а Борис, наклонившись к Ульяне, произносит что-то шёпотом. Его губы почти не двигаются, но каждое слово будто прожигает воздух.

Я не слышу, но вижу, как лицо моей сестры белеет. Она вжимает плечи, резко вскакивает и, спотыкаясь о ножку стула, бросается к выходу. Платье цепляется за дверную ручку, но она даже не останавливается, рвёт ткань и убегает, оставляя позади тяжёлое молчание и своего «кавалера».

Антон остаётся лежать без сознания на столе, словно нелепая кукла, и только тонкая струйка крови медленно стекает по лакированной поверхности.

Цезарь тихо рычит, будто подытоживая: хозяин расставил всё на свои места.

— Мам, пап… вы бы прошли в гостиную. Тут… мусор нужно убрать, — голос Бориса звучит почти мягко, но в нём есть такая сталь, что спорить никто не решается.

Отец хмурится, как будто хочет что-то сказать, но, встретив взгляд Бориса, только тяжело вздыхает и, подхватив мать под локоть, уводит её прочь. Мама оглядывается, будто хочет остаться, но всё же подчиняется, и их фигуры исчезают за дверью.

Я же не двигаюсь. Просто сижу и доедаю свою рыбу. Медленно, размеренно, будто ничего не произошло. Вилка скользит по тарелке, в голове — пустота. Я даже не смотрю, как двое охранников аккуратно подхватывают Антона и уносят его, словно мешок с испорченным товаром.

Борис возвращается, опускается на своё место. Неспешно поддевает вилкой кусок мяса, жует, глотает. Ведёт себя так, словно мы просто закончили неловкий семейный разговор. Но я чувствую его взгляд — он то и дело косится на меня, проверяя, читаю ли я его, понимаю ли.

— И когда ты собирался мне рассказать? — спрашиваю наконец, не поднимая глаз. Слова выходят спокойно, почти равнодушно, но внутри всё сжимается.

Он делает паузу. Ложка зависает на полпути к рту. И только потом он произносит:

— Никогда.

Тихо, но уверенно. Как приговор.

— Есть вещи, которые тебе знать необязательно. Чтобы не волноваться.

Я поднимаю глаза. Его лицо спокойно, но в глазах — тревога. Как будто он сам не до конца верит, что сделал правильно.

— Любая правда рано или поздно вылезает наружу, — произношу тихо, но твёрдо. — И в следующий раз я могу быть к этому не готова.

Он усмехается, коротко, хрипло, будто это не угроза, а детская прихоть. Потом резко встаёт, бросает вилку и тарелку обратно на стол — фарфор звенит, будто по комнате прокатился удар. Я не успеваю отшатнуться, как он оказывается за моей спиной. Его ладони ложатся на мои плечи. Плотные, тяжёлые пальцы начинают сжимать, разминая мышцы — и в этом нет заботы, только сила, давление, проверка на прочность.

Я застываю. Слышу, как он дышит — низко, размеренно, слишком близко.

— Ты не должна была оказаться в том подвале, — его голос звучит прямо у уха, тихо, но отчётливо. — Но нужны были вольнонаёмные барыги. Они всё поняли неправильно.

Он чуть сильнее давит на мои плечи, и мне кажется, будто он хочет вдавить меня в кресло, сломать изнутри.

— Но и предупреждать тебя я не мог, — продолжает он. — Не доверял.

Я поднимаю голову, ищу его взгляд. Его лицо всё ближе, черты сливаются, остаётся только холод стали в глазах и жар дыхания.

— А теперь? — выдыхаю, не отводя взгляда.

— А теперь, — он наклоняется ещё ниже, его пальцы сильнее вжимаются в мои плечи, будто ставят печать, — ты единственная, кому я могу верить.

Его губы накрывают мои. Поцелуй резкий, жадный, без шанса на отступление. Он целует глубоко, дико, как будто хочет вырвать из меня душу. Я задыхаюсь, пальцы сами вцепляются в край стола, а внутри всё горит.

Он разворачивает меня к себе, ладонь скользит вниз и грубо сжимает мою грудь поверх ткани платья. Я вскрикиваю — от боли, от шока, от нахлынувшего жара. Мир рушится, сжимается до одного — его рук, его губ, его дикого права обладать.

— Боря… — шепчу прямо в его губы, сжимая бёдра, пытаясь собрать в себе силы.

Он улыбается краем губ, но взгляд становится внимательным, прищуренным: — А что насчёт твоей идеи? Ты начала говорить вчера. Но я прослушал.

Я усмехаюсь, горько: — Прослушал потому, что был слишком занят между моих ног.

Он рычит от удовольствия, будто похвала, но я не даю ему времени разогнаться. Смотрю прямо в глаза, спокойно, твёрдо: — Тебе нужно купить банк. Не долги банка, не воровать, не выбивать их через полукриминальные схемы, а работать официально. Через приставов, через систему.

— Это долго. И дорого, — отвечает он почти мгновенно, как будто давно всё просчитал.

— Если ты думаешь только о сиюминутной выгоде — да, — я подаюсь ближе, почти касаясь его лба своим. — Но если думаешь о будущем, о перспективе… это единственный путь. Пока ты бандит — кто-то всегда будет мечтать отобрать твоё. Уничтожить тебя. Уничтожить нас. И в таких условиях… — у меня срывается голос, я заставляю себя проглотить комок в горле, — ни о каком ребёнке не может быть речи.

Он молчит. Только глаза темнеют, а пальцы на моих плечах будто вбиваются глубже.

— Вот оно… подвох, — произносит он наконец, глухо. — Вот оно наказание.

Я провожу ладонью по его щеке, но в голосе — только сталь: — Я не хочу, правда не хочу, чтобы моя дочь или сын жили так, как жила я. Чтобы прятались от угроз, чтобы видели кровь и слышали крики. А это будет неизбежно, если ты останешься в криминале. Так что решай, Давыдов. Решай.

Я целую его в губы коротко, резко, будто ставлю точку, стряхиваю с себя его руки и поднимаюсь. В груди гул, сердце бьётся как после бега, но я не останавливаюсь. Иду к родителям, в гостиную, оставляя его позади. Пусть переварит.

— Надо Ульяне позвонить, — говорю виновато, когда сажусь рядом с родителями. Стараюсь улыбнуться, будто этим можно стереть неловкость, но губы дрожат.

— Она звонила, уже домой едет, — отвечает отец сухо, и я ощущаю, что он до сих пор злится на весь этот скандал. Мама же берёт меня за руку, и вдруг её голос меняется, становится тише, тревожнее: — Олесь, он не бьёт тебя?

Я моргаю, ошарашенная этим вопросом. Столько лет мама видела всё — его жёсткость, его резкие слова, его вспышки ярости. Но именно меня он никогда не касался грубо. Никогда.

— Нет, конечно, — выдыхаю я и чуть сильнее сжимаю её пальцы.

Мама всматривается в меня, как будто ищет трещины, которых я сама не замечаю. Потом тихо кивает: — Ну ладно. Но если что, ты всегда можешь вернуться домой. Всегда.

Ко мне тут же подбегает Цезарь, тяжёлый, мощный, но сейчас он словно щенок. Ставит морду на мои колени, фыркает и требует, чтобы его гладили. Я опускаю ладонь на его голову, чувствую тёплую шерсть, и сердце становится чуть спокойнее.

Вдалеке, у окна, Борис ходит взад-вперёд с телефоном, жестикулирует, его голос глухой, злой. Он кого-то отчитывает или приказывает — я не вслушиваюсь в слова, но ощущаю знакомую силу, от которой многим становится страшно. А мне… привычно.

Я глажу Цезаря за ухом, он довольно щурится, и тихо произношу:

— Мой дом тут, мам.