Приручить коллектора

ГЛАВА 10.

ГЛАВА 10.

ГЛАВА 10.

— Ой, как мне здесь нравится, — восторгается Миланика.

Голос звонкий, искренний. Она слегка вздрагивает от холода, но улыбается так, будто здесь, на этой пафосной террасе под огнями гирлянд и в окружении надушенных фигур, ей действительно уютно. Впрочем, она восторгается всем. Любыми мелочами. Будто этот детский восторг — её способ заслужить любовь. Мой, например.

Словно если достаточно долго повторять, как всё прекрасно, я вдруг проснусь с мыслью, что пора бы пересмотреть своё отношение к женщинам, завести собаку, ипотеку и жениться на ней.

Она пока молчит о будущем. Но я чувствую — как только заговорит, всё. Сразу станет «бывшей». Я не перевариваю ожиданий. Особенно таких.

К середине вечера устаю. Физически, эмоционально. Слишком много лиц, голосов, бокалов, пожатий рук. Здороваюсь со знакомыми, киваю на улыбки, отвечаю на вопросы о моём отце. Всё это — напускное, вежливое.

Точнее — лицемерное.

Они ведь все думали, что как только я встану во главе корпорации, будет проще. Что можно будет потеплее улыбнуться, и я забуду, как они бегали за отцом с опущенными глазами. Увы.

Я, возможно, где-то жёстче его. Потому что в первую очередь боюсь разочаровать его. А главное — себя.

Я не позволю этим стервятникам увидеть во мне слабость. Никогда.

После короткого разговора с министром — тот зачем-то лично назначил мне встречу — я решаю уходить. Уже тянусь за пальто, ловлю взгляд охранника, который кивает в сторону выхода… и вдруг цепляюсь глазами за знакомый силуэт.

Круглый, высоко сидящий зад.

Вопрос в том — как я вообще могу узнавать их по силуэту?

Но что-то в этой тощей попке кажется удивительно… знакомым. Как будто у тела есть запах, след, память в пальцах.

Наверное, потому, что я смотрел на неё те самые десять минут.

Пока лишал девственности её хозяйку.

И всё внутри на секунду замирает.

— Мы уже уходим?

— Иди к гардеробу, я сейчас подойду, — отстраняюсь от любовницы, машинально поправляя запонку, и направляюсь к той самой нищенке, которая теперь скромно собирает остатки с банкетных столов.

Она наклоняется, берёт с тарелки ложку, аккуратно ставит её на поднос, затем ещё одну. Движения точные, почти хирургические. Взгляд не поднимает. Лицо сосредоточенное, губы плотно сжаты, будто удерживают крик или слёзы. Тонкая шея, заострённые ключицы — она вся как натянутая струна.

Она ставит последнюю тарелку на поднос, поворачивается.

Вот сейчас… сейчас она поднимет глаза, замрёт, побледнеет…

Но нет.

Ни тени эмоции.

Стоит секунду — и уходит.

Молча.

Будто мы незнакомы.

Будто ничего не было.

И это, чёрт возьми, цепляет.

Каждый человек в этом зале мечтает быть со мной хотя бы шапочно знаком. Им плевать, что между нами было или как это выглядело. Плевать на мораль, на стыд. Они вцепятся в рукопожатие, в фотографию, в «а мы с ним вместе отдыхали в Юрмале».

Но только не Олеся Найдёнова.

Только не эта.

Не эта гордячка, которая умудряется считать себя выше всех — даже после того, как продалась мне на траве. За продление срока. За маленькую подачку, которую я выдал, даже не раздеваясь.

Она делает вид, что я для неё пустое место.

И вот почему-то именно это — самое раздражающее.

Отворачиваюсь, решив, что сегодня буду караулить её после смены.

Пора сделать решающий шаг. Показать этой гордячке, чего она на самом деле стоит. Или, может, чего я стою для неё.

Но взгляд цепляется за Миланику. Она не ушла, как я просил. Стоит у колонны, с бокалом в пальцах, и смотрит вслед Олесе, скрывшейся за дверями кухни. В глазах — плохо скрываемое раздражение. Или ревность.

Как только я подхожу ближе, её лицо меняется: снова становится тем самым кукольным, нежным, отрепетированно милым. Тем, которое должно меня устраивать.

Тогда почему я всё чаще ловлю себя на мысли о Найдёновой?

О её сухих, колючих словах. О сдержанной осанке.

О том, что вообще могло бы её заставить улыбнуться.

В гардеробе я молча забираю её жакет, свой пиджак. Она идёт рядом, старается не отставать, будто чувствует — моё внимание сейчас где-то не с ней.

Я вывожу её к машине.

Холодное стекло лоснится, как зеркало. Отражает нас обоих.

— Отвезите её домой, — бросаю водителю.

— К тебе домой? — уточняет Миланика с плохо скрываемым напряжением.

— Нет, милая. К тебе. Я попозже присоединюсь. Если мои планы не поменяются.

— А твои планы — это не официантка с мышиным хвостиком? — тихо, но со сталью в голосе.

— Миланика, — обрываю. Тон жёсткий. — Если я вдруг решу поменять свои планы, ты узнаешь об этом первой.

— Я поняла, — выдыхает она и целует меня в щёку. Но в следующую секунду резко хватает меня за голову, двумя руками, и прижимается к губам. Глубоко. Властно. Так, как я никогда ей не позволял.

Я резко отталкиваю её.

— Ты зарываешься.

— Извини… Просто… ты мне очень дорог, — шепчет, пытаясь поймать мой взгляд.

Хлопаю дверцей с такой силой, что дрожат стёкла.

Шаг назад — и я оборачиваюсь по инерции.

И именно в этот момент замечаю, как за углом дома исчезает хвостик.

Тот самый. Тонкий.

Мышиный.

Видела? Конечно, видела.

Видела, как Миланика целовала меня — на показ, дерзко, почти вызывающе.

И делала она это только потому, что заметила Олесю.

Я заметил, как в её глазах вспыхнула злость.

Значит, знала, что она здесь.

Значит, делала всё нарочно.

Стою.

На месте.

Ровно минуту.

Как вкопанный.

Торможу порыв рвануть за Найдёновой.

Зачем?

Что я ей скажу? Что оправдаюсь?

Нет. В этом нет ни смысла, ни привычки.

Я никогда не бегал за женщинами. И никогда не оправдывался.

Но ноги всё равно делают шаг. Один. Второй.

Я двигаюсь в сторону угла дома. Сначала медленно.

Но с каждой секундой — быстрее.

Резко, слаженно.

Шаги тяжёлые, точные, отдают в висках.

Ни один мускул не дрожит, дыхание не сбивается.

Я спокоен.

И даже это злость не рвёт наружу. Она — внутри. Царапает изнутри.

И вот я её вижу.

Олеся.

Почти забралась на ступеньку трамвая, держится за поручень, плечи ссутулены, как у человека, который очень хочет исчезнуть.

Я резко сдёргиваю её вниз, с силой сжимая её предплечье в ладони.

Резкий рывок — и она стоит напротив меня, ошарашенная, вырванная из потока, как кадр с размытием по краям.

— Что… — пытается сказать она, но умолкает, увидев моё лицо.

Машина тормозит впритирку.

Один из моих водителей.

Задняя дверь открыта.

Именно туда я почти вталкиваю её, не давая опомниться.

Злюсь.

Не на неё.

На себя.

Что пошёл за ней. Что не выдержал.

И всё равно — сажаю рядом.

И хлопаю дверью.

Словно запечатываю что-то такое, чего сам не до конца понимаю.

— Что вы себе позволяете?! — в голосе Олеси дрожит злость, но губы сжаты до белизны. — У нас не девяностые, чтобы за долги людей похищать! Да и выкуп за меня вряд ли кто-то заплатит!

Я молча достаю телефон.

— Петь, в «Мираж», — бросаю коротко водителю.

Она еще что-то говорит — резкое, сбивчивое — но я уже набираю Романовского и называю адрес отеля, в который её везу. Всё чётко, спокойно, без лишних эмоций. Пальцы уверены, голос ровный. Только внутри что-то перекручивается, как пружина, которая вот-вот выстрелит.

— Какой ещё отель?! — Олеся пытается вырваться, её глаза сверкают. — Я не собираюсь ни в какой «Мираж»!

— Если ты успокоишься и выслушаешь меня, — говорю я тихо, почти лениво, — возможно, уже завтра ты останешься без всех долгов. Осчастливишь, так сказать, свою семью.

На мгновение она замирает. Лицо бледнеет, дыхание сбивается. Смотрит на меня так, как ученица смотрит на преподавателя, чьё лицо видит каждую неделю — и каждый раз с лёгкой ненавистью.

Только я для неё — не любимый.

Я тот, кто всегда заваливает на контрольных. Кто проверяет на прочность и не жалеет.

— Опять ваша игра? — шепчет. — А вы хорошо условия продумали?

— Замечательно, — хмыкаю, отводя взгляд. Словно силой отрываю себя от луны, на которую так глупо и заворожённо уставился.

Сегодня всё изменится.

Сегодня я стряхну это наваждение с плеч.

Сегодня я спущу Олесю Найдёнову на уровень всех прочих.

Обычных. Удобных.

Таких, как Миланика.

Таких, которых не жалко.