Приручить коллектора

ГЛАВА 24.

ГЛАВА 24.

ГЛАВА 24.

Белый свет больницы режет глаза, будто ножом. После той темноты он кажется нереальным — слишком ярким, слишком чистым. Пахнет антисептиком и чем-то сладким, противным. Я щурюсь, пытаюсь привыкнуть, но глаза всё равно слезятся.

Меня укладывают на кушетку. Холодный винил липнет к спине, я вздрагиваю. Руки дрожат, когда медсестра берёт их в свои ладони — осторожно, как будто боится сломать. Щёлкают ножницы, повязка режется, и я слышу свой собственный стон, хотя стараюсь молчать.

Борис стоит рядом. Высокий, тёмный, угловатый. На фоне этих белых стен он кажется ещё грубее, ещё чужее. Но именно его я ищу глазами, цепляюсь за каждое его движение. Он смотрит мрачно, стиснув челюсть, будто винит себя. И от этого в груди щемит ещё сильнее.

— Не уходи, — вырывается у меня, когда медсестра что-то спрашивает. Я даже не слышу её слов. Протягиваю к нему руки, царапаю воздух, пока не дотягиваюсь до его пальцев. Сжимаю так, будто это последнее, что у меня есть. — Борис, не уходи.

Он садится ближе, пальцы его осторожно накрывают мои. Холодные, крепкие.

Я тянусь к нему, губами к губам. Сначала робко, потом смелее. Целую, дрожа, впиваюсь, будто хочу убедиться, что он настоящий, что я не в том коридоре из сна. Он отвечает, коротко, но я чувствую — отвечает.

— Тебе надо отдохнуть, — шепчет он, когда я отстраняюсь. Его ладонь скользит по моим волосам, пряди липнут к щеке.

— Я не хочу снова оставаться одна, — слова летят сами, сбиваясь, захлёбываясь. Я чувствую, как сердце колотится, и если не выскажу это сейчас — взорвусь. — Ты не понимаешь, Борис. Я думала, всё. Что не выберусь. Что сгнию там. А знаешь, о чём думала всё это время? Не о маме, не о детстве. О тебе. Что если ты… если ты всё-таки любишь, то придёшь.

Он молчит. Смотрит так, что трудно дышать.

— Я поняла… что люблю тебя, — слова хлещут, как кровь из разрезанной вены. — И не хочу больше делить. Ни с кем. Если ты ещё раз с кем-то переспишь — хоть раз, хоть на минуту — дай мне развод. Просто дай. Я не вынесу.

Я говорю быстро, не дыша. Кажется, что если остановлюсь — потеряю всё.

— Я всё вынесу, Борис. Всё, кроме этого. Я хочу быть только твоей. Я ждала тебя всё это время. И больше не хочу ждать.

Голос срывается. Я жду, что он скажет. Но он молчит. Только глаза у него — такие, будто там тоже война.

Я замираю, прижавшись лбом к его губам, и шепчу, почти не слышно:

— Пожалуйста, не уходи.

Его руки скользят по моим плечам, медленно, словно он хочет запомнить каждый изгиб моей кожи.

Его пальцы тёплые, но от их прикосновений по телу бегут мурашки.

Борис смотрит мне в глаза, и в его взгляде — смесь желания и чего-то большего, чего-то, что заставляет моё сердце сжиматься.

Его жадные губы касаются моей шеи, мягко, почти невесомо, и я вздрагиваю, когда его дыхание обжигает кожу.

Он целует меня там, где пульс бьётся быстрее, а потом ниже, к ключицам, задерживаясь, будто пробуя меня на вкус.

Его ладони опускаются к моим рёбрам, обводят их, словно рисуя контуры, а затем скользят к груди. Касается меня осторожно, но с такой уверенностью, что я не могу сдержать тихий стон.

Грубые пальцы дразнят, ласкают, и я чувствую, как всё моё тело отзывается, как оно оживает под сильными руками.

Борис не торопится, и это почти мучение — медленные, уверенные движения, губы, которые теперь находят мою грудь, заставляют меня выгибаться навстречу.

— Олесь… — его голос низкий, хриплый, как будто он сдерживает себя из последних сил. — Я хочу, чтобы ты чувствовала всё. Меня. То как я тебя хочу. Понимаешь?

Я киваю, не в силах ответить, только тянусь к нему, цепляясь за широкие, мускулистые плечи.

Его руки скользят ниже, к моим бёдрам, и он мягко, но твёрдо раздвигает мои ноги.

Тяжелый взгляд не отрывается от моего, и в нём — обещание, что это не просто момент, это то, как всё должно было быть. Как должен был быть наш первый раз.

Борис наклоняется, целуя внутреннюю сторону моего бедра, и я задыхаюсь от этой нежности, от того, как его губы задерживаются, как будто он хочет выгравировать этот момент в вечности.

А потом он поднимается, его тело нависает надо мной, и я чувствую кончик члена — твёрдый, готовый, но всё ещё сдерживающий себя.

Он входит медленно, так медленно, что я ощущаю каждый сантиметр, каждый его рывок, полный контроля и заботы.

Это не просто страсть — это его способ сказать, что он здесь, что он мой, что он хочет, чтобы я запомнила это навсегда.

Я стону, мои пальцы впиваются в его спину, и он отвечает, двигаясь глубже, но всё ещё неспешно, давая мне время привыкнуть, почувствовать его полностью.

— Вот так… — шепчу я, и мой голос дрожит от переполняющих эмоций. Его движения становятся чуть увереннее, но он всё ещё держит ритм, который говорит:

«Это наше, это только начало».

Его губы находят мои, и поцелуй сливается с его толчками, глубокий, жадный, но полный той же нежности, что была в его первых прикосновениях.

Каждое его движение — это обещание, что всё, что было до, не имеет значения.

Есть только мы, здесь и сейчас, и этот момент, который он делает таким, каким должен был быть наш первый раз — полным любви, доверия и неудержимого желания.

Его руки сжимают мои бёдра, пальцы впиваются в кожу, оставляя горячие следы. В миссионерской позе его тело нависает надо мной, тяжёлое, но не давящее — оно как щит, отгораживающий меня от всего, что было до этого момента.

Каждый толчок — это смесь ярости и отчаянной нежности, будто он пытается вытравить из меня всё, что причиняло боль.

Я цепляюсь за его плечи, ногти царапают кожу, и он рычит, низко, почти зверино, но не останавливается. Его дыхание сбивается, пот стекает по виску, падает на мою грудь, и я чувствую, как всё внутри меня сжимается от этого жара.

— Олеська, девочка моя… — хрипит он, и в его голосе — всё: обещание, боль, желание. Я не отвечаю, только притягиваю его ближе, впиваясь в его губы, пока мир не сужается до этого мгновения.

Он замедляется, и я чувствую, как его руки скользят по моим бокам, разворачивая меня. Теперь я лежу на боку, его грудь прижимается к моей спине, а горячее дыхание касается шеи. Его ладонь обхватывает моё бедро, приподнимая ногу, и он входит снова — медленно, глубоко, с такой силой, что я задыхаюсь от ощущения.

Его движения становятся резче, ритмичнее, каждый толчок отдаётся где-то глубоко внутри, заставляя меня стонать громче, чем я ожидала. Его губы находят мою шею, зубы слегка касаются кожи, и это почти слишком — слишком сильно, слишком близко.

— Борис… — шепчу я, и мой голос дрожит, почти срывается. Он отвечает только тяжёлым дыханием, его рука скользит по моему животу, прижимая меня ещё ближе, будто хочет стать частью меня.

Но я хочу большего. Я хочу видеть его, чувствовать его полностью. Я отталкиваю его, и он замирает, глядя на меня с удивлением, почти с тревогой. Но я не даю ему времени думать — переворачиваюсь, толкаю его на спину.

Матрас скрипит под его весом, и я сажусь сверху, чувствуя, как его руки тут же находят мои бёдра. Теперь я веду, и его глаза темнеют, когда я начинаю двигаться — сначала медленно, почти дразня, потом быстрее, глубже. Его пальцы впиваются в меня, направляя, но я не сдаюсь, задавая свой ритм. Его грудь вздымается, он стонет — низко, хрипло, и это звук, который я хочу слышать вечно.

— Олесь… чёрт… — он почти рычит, и его руки тянут меня вниз, чтобы снова поймать мои губы. Поцелуй выходит жёстким, почти болезненным, но я не хочу иначе. Я хочу всё — его ярость, его тепло, его обещания.

Каждое движение — это борьба, но не друг с другом, а с миром, который пытался нас разлучить. Я чувствую, как напряжение внутри меня нарастает, как оно сжимает всё моё тело, и я знаю, что он близко — его дыхание становится рваным, его хватка сильнее.

— Борис… — я шепчу его имя, как молитву, и он отвечает, срываясь, сжимая меня так, будто я — единственное, что держит его в этом мире.

Мы достигаем пика вместе, и на мгновение всё замирает — нет ни боли, ни страха, только мы, сплетённые в этом жаре, в этом обещании. Я падаю на его грудь, тяжело дыша, а его руки обнимают меня, крепко, надёжно.

Его сердце бьётся под моим ухом, и я знаю — он не отпустит. Никогда.