Приручить коллектора

ГЛАВА 22.

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22

Меня втягивают в машину рывком — резкие руки, запах мужских духов, чужая кожа. Воздух вырывается из груди криком, но хлопок двери глотает его. Тишина внутри гулкая, тяжелая, только мотор урчит низко, угрожающе.

— Пожалуйста… — вырывается у меня, но тут же ткань опускается на глаза. Грубая, пахнет бензином и пылью. Затягивается туго, веки ноют, мир рушится в черноту.

Машина трогается. Меня бросает на сиденье, плечо ударяется о дверь. Тело сотрясается на каждом повороте, на каждой кочке. Я считаю вдохи, пытаюсь угадать время, но дыхание сбивается, и цифры путаются. Минуты тянутся, как часы. Я теряю ориентацию, не понимаю — едем мы по городу или уже далеко за ним. Лишь иногда слышу отдалённый сигнал машины, редкие голоса за окном, и снова — пустота.

Чужие пальцы удерживают меня за запястье всё время, крепко, будто боятся, что растворюсь в воздухе. Иногда рука сжимает сильнее, до боли — и я понимаю: проверяют, что не дергаюсь.

Сколько прошло? Полчаса? Два? В груди стучит только одно — «живу, живу, живу».

Наконец машина останавливается. Тяжёлый хлопок двери, тянущее движение — меня вытаскивают наружу. Под ногами гравий, камушки предательски крошатся. Холодный воздух обжигает лицо, в лёгких жжёт. Кто-то берёт под локоть, грубо подталкивает вперёд.

— Шагай, — коротко бросает голос за спиной.

Я спотыкаюсь, ноги дрожат, но ведут меня уверенно. Считаю шаги. Десять… двадцать… Потом под ногами вдруг камень, и начинается лестница. Ржавые перила задевают плечо, воздух становится глуше, пахнет сыростью и плесенью. Спускаемся всё ниже, я едва удерживаюсь, каблук скользит по ступени.

Снова коридор. Звуки гулкие, шаги отдаются эхом. Запах меняется — пыль, бетон, что-то железное. Чужая рука на затылке заставляет пригнуться, чувствую, как прохожу под низкой аркой.

Останавливаемся. Скрежет ключа в замке, тяжёлая дверь распахивается. Меня резко толкают внутрь. Ткань с глаз срывают.

Комната. Если это вообще можно так назвать. Бетонные стены — голые, серые, местами облупившиеся. Узкое окно забито досками, щели мертвенно сереют, света почти нет. Запах — затхлый, пыльный, с примесью старой краски и ржавчины. В углу — ведро. На полу серое пятно влаги.

— Сидеть, — приказ мужчины в маске. Щёлк. Холод металла обхватывает запястье — наручники к батарее. Рывок, и я понимаю: не дёрнешься.

Дверь закрывается с глухим эхом. Замок щёлкает, будто ставит точку.

Остаётся только я.

Колени упираются в бетон, лопатки холодят стены. Воздух густой, неподвижный, будто комната давно забыта людьми. Слышу собственное дыхание — неровное, дрожащее.

Я не знаю, сколько минут прошло, сколько ещё пройдёт. Здесь нет времени. Нет стрелок часов. Есть только мысль: «Давыдов предупреждал». Его голос снова в голове: «Тебя могут похитить в любой момент».

Я закрываю глаза, и память предательски возвращает его — его губы, его руки, тот момент боли и ярости. Тогда я думала, что ненавижу. Сейчас… сейчас мне кажется, что я отдала бы всё, лишь бы снова почувствовать его рядом. Боль хотя бы означала, что я жива. Здесь же — неизвестность. Пустота.

Я прислушиваюсь. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Только сердце стучит — так громко, что будто заменяет все звуки мира.

И я понимаю: самое страшное — это не боль. Самое страшное — не знать, что будет дальше.

— Эй! Кто-нибудь! — голос взлетает, глухой, обрывается эхом в бетонных стенах. — Помогите!

Никто не отвечает. Только собственный крик возвращается, и в нём слышится паника, отчаяние, слом.

Я дёргаю руку — металл впивается в кожу. Снова. Сильнее. Наручники гремят об батарею, звенят, но остаются такими же крепкими. Я тяну, рву, ногти царапают холодное железо, запястье соскальзывает и режется о край. Красная полоса расползается по коже, потом вторая, глубже.

— Отпустите меня! — горло рвётся, сиплый звук больше похож на хрип.

Я тяну снова, и снова. Хлопаю плечом о стену, срываюсь на рыдания, но не останавливаюсь. Кровь уже липнет, горячая, течёт по ладони, но боли нет. Совсем. Есть только пустота. Вакуум, где исчезают все ощущения, кроме одного: надо вырваться. Во что бы то ни стало.

Батарея дрожит под натиском, но не сдаётся. Металл холодный, равнодушный, будто издевается.

Я задыхаюсь. Лёгкие будто сжимаются в кулак. Крик срывается на шёпот:

— Пусти… пусти меня…

В комнате тишина. Даже капли воды нет, ни единого шороха. Тишина такая, что кровь в ушах звучит громче ударов сердца.

И чем сильнее я дёргаю, тем больше понимаю — выхода нет.

Щёлкнул замок. Дверь распахнулась с резким скрипом, будто сама стена застонала. В проёме — силуэт. Мужчина в маске, чёрная ткань закрывает лицо, только глаза блеснули, как лезвия.

— Закрой рот, — рявкнул он, голос глухой, сиплый, в нём слышится злость. — Ещё раз заорёшь — язык вырежу. В коробочку положу и мужу твоему отошлю.

Я вжимаюсь в батарею, горло сжимается, как будто и правда нож у шеи. Воздуха нет. Но слова всё равно вырываются, прерывисто, почти шёпотом:

— Позвоните ему… Он заплатит. Сколько надо.

Я сама слышу, как дрожит мой голос. И понимаю, что ещё недавно смеялась над этой мыслью. Давыдов, деньги, выкуп… Я ведь сама не верила в это. «Кому я нужна?» — тогда думала.

Мужчина в маске дернул плечом, словно ему смешно:

— Этим и занимаемся. Так что если мужик твой тебя любит — к вечеру будешь дома.

«Если любит?» — слова падают в голову, как камни. Я отвожу взгляд в пол, губы сами шепчут: Какая глупость.

Любовь. Давыдов. Его любовь — это контроль, поцелуй как удар, холодная усмешка и обещание, что я «его жена». Любовь ли это? Или клетка, из которой я сейчас попала в ещё одну, с бетоном, наручниками и ведром в углу.

Мужчина захлопывает дверь, замок щёлкает снова. Тишина возвращается. Но теперь в ней звенят его слова.

«Если любит…»

Если любит…

Я усмехаюсь сама себе, беззвучно, сжимая губы. Какая нелепость. Любовь — это не Давыдов. Любовь не рвёт на части, не бьёт кулаком в стену над твоей головой, не целует так, что перестаёшь дышать. Любовь не превращает женщину в собственность, купленную за пачку купюр и пару договоров.

Он не любит. Не умеет.

Но память предательски уводит назад. Его пальцы на моих щеках. Его дыхание, горячее, обжигающее. Его губы — грубые, властные. Боль, от которой хотелось кричать… и одновременно раствориться.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладонь. Чушь. Это не любовь. Это зависимость, ядом пропитанная.

И всё же — слова в маске вонзаются глубже, чем наручники в запястья. «Если любит — к вечеру будешь дома». Я ловлю себя на том, что жду. Что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Что хочу верить: он поднимет трубку, сорвётся, приедет, выкупит, вырвет меня отсюда.

И тут же обжигает мысль: А если нет?

А если он решит, что я удобнее здесь? Что ему проще избавиться от проблемы?

Грудь сжимается, дыхание становится рваным. Я качаю головой, пытаясь заглушить собственные мысли. Но чем сильнее спорю сама с собой, тем яснее понимаю: Давыдов уже здесь, в комнате, внутри меня. Даже если его нет за этой дверью.

Свет в щелях между досками едва заметен, но он есть. Значит, день. Я цепляюсь за этот факт, будто за спасательный круг.

Сначала я считаю удары сердца. Раз-два-три… сбиваюсь на сотне, начинаю заново. Но сердце то ускоряется, то замедляется, и ритм сбивается. Тогда перехожу к дыханию. Вдох-выдох, вдох-выдох. На пятидесятом вдохе начинаю задыхаться от собственной паники.