Приручить коллектора

ГЛАВА 6.

Глава 6.

Глава 6.

Дома я не стала объяснять, каким образом получила отсрочку, — просто сказала, что деньги нужно найти срочно, хотя бы часть, чтобы нас не выгнали из квартиры. Моя речь звучала неожиданно жёстко, даже для меня самой. Вряд ли кто-то от меня, всегда избегавшей ссор, ждал такого тона. Может быть, и не ждали, что я просто запрусь в душе, никому не позволю войти, не оставлю шанса задать вопросы.

Вода текла горячей, почти обжигающей, наполняла ванную паром. Я стирала с себя следы Давыдова — долго, яростно, с упрямством, будто хотела соскрести не только чужие прикосновения, но и воспоминания, и стыд, и эти странные волнообразные ощущения внутри.

Мочалка скользила по коже снова и снова, оставляя красные полосы на плечах, на бедрах. Я ловила себя на том, что даже здесь, под шумом воды, мне некогда думать о том, что произошло.

Некогда страдать от жжения между ног.

Единственное, что я могу — это считать, думать, где достать деньги и в какие ещё долги придётся влезть.

В коридоре слышались голоса, кто-то хлопал дверью, близнецы что-то требовали у бабушки. Я попыталась отрешиться, но всё равно каждый звук резал по нервам — обычная жизнь, которой я теперь как будто смотрю со стороны.

У меня был старенький матиз — белый, облупленный, местами ржавый, но я так любила своего пухляша. На нём я привыкла ездить в институт, спасаться от холода зимой, ставить в самом дальнем углу двора, чтобы никто не поцарапал. Продать его сейчас — всё равно, что выкинуть ещё один кусочек себя. И мне будет очень тяжело к нему возвращаться, если вдруг выкуплю обратно. Но выбора нет.

Вечером я пошла гулять с близнецами — Андреем и Катей.

Вечерний воздух был влажным, пах весной, свежестью и детским криком. Ульяна снова рыдала в подушку, прятала лицо, пока я забирала детей на улицу, чтобы хоть немного дать ей покоя. Она только что до этого обвиняла меня в том, что я плохо умею договариваться.

— Что такое месяц?! — закричала она тогда, слёзы размыли ей ресницы, голос сорвался. — Что мы успеем за месяц?!

Я еле сдержалась, чтобы не сорваться.

— Вот пошла бы и сама договорилась, — не выдержала я. — У тебя ведь лучше получается находить язык с мужчинами.

Она вскинулась, резко повернулась ко мне.

— Ты на что намекаешь? Мам, на что она намекает?!

Мама, как всегда, сделала вид, что не слышит. С кухни тянуло чаем, горел тусклый свет — старый дом был полон жизни, несмотря на нашу беду. Я стояла у двери, сжимая ладонью холодную ручку, чувствуя, как внутри всё стягивается в узел до боли. Иногда казалось, что я вот-вот тресну от напряжения — или от невозможности выдохнуть нормально.

Я не хотела больше слышать криков, и просто вышла с близнецами во двор. На улице вечернее солнце ещё держалось за крышу, воздух был сырой, весенний, и дети, забыв о домашних бурях, визжали на горке, катались по мокрой траве, ссорились и тут же мирились, как будто чужие проблемы их не касаются.

Я сидела на лавочке, теребила ремешок сумки, смотрела на Андрея и Катю и мысленно считала дни. Даст ли Борис ещё одну отсрочку через месяц? А потом ещё одну? Может быть, так и получится — месяц за месяцем, и я смогу выплатить долг, даже если придётся залезть в новые кредиты, разменять себя по кусочкам.

Смешно. Я бы никогда не пошла к нему опять. Никогда бы не смогла снова пережить ту смесь унижения и страха, которую он мне подарил. Ни за что. Я повторяла это, как мантру, хотя понимала — жизнь умеет ставить на колени так, что не остаётся даже этой мантры.

На следующий день я отправилась к юристу из соседней конторы. Обычный офис, запах кофе и бумаги, толстые папки, пластиковые стулья, на стене часы, идущие на десять минут вперёд. Юрист оказался молодым, симпатичным, в очках и вежливым. Он внимательно выслушал мою историю, улыбнулся спокойно, чуть снисходительно — будто я пришла сдавать зачёт, а не решать судьбу своей семьи.

— На кого вы говорите учитесь?

— На бухгалтера.

— Надо было на юриста. Мне бы не помешала такая симпатичная помощница, — сказал он, с лёгкой улыбкой.

Я густо покраснела — почувствовала, как жар заливает уши, но всё же спросила:

— А что с моим делом?

— Ну, долг выплатить придётся, тут всё прозрачно. Но выгнать из квартиры, учитывая, что там прописаны малолетние дети, они не могут.

— Но они угрожают выставить нас, — говорю я, чувствуя, как в голосе появляется злость.

— Вызывайте полицию. Они не имеют права ломать вам двери и выдвигать условия.

Вот так просто? Получается, я зря полезла к Давыдову в дом? Зря позволила собой воспользоваться? Эта мысль колет, как заноза. Я выхожу от юриста с ощущением опустошения, но впервые за долгое время в душе становится чуть легче.

Я возвращаюсь домой и обрисовываю ситуацию родителям. Мама слушает, сжав платок в кулаке, папа кивает, морщится, потом вдруг тянет нас к себе, обнимает — все вместе, как раньше. На радостях мама даже устраивает маленький банкет: чай, пирог с вишней, запах ванили и сладкого теста наполняет кухню, близнецы крутятся у стола, Ульяна притихла.

В этот момент в дверь стучат. Мы замираем. Папа тяжело поднимается, идёт открывать.

За дверью — курьер, высокий, с хмурым лицом и огромным букетом белых роз.

— Для Олеси Найденовой, — говорит он, и отец с удивлённым выражением расписывается, поднимает брови.

— Щедрый поклонник, — усмехается папа.

— И кто может тебе дарить такие подарки, — бросается к букету Ульяна, но я ловко выхватываю записку и читаю её очень медленно, никому не показывая ни слова.

«До встречи через двадцать восемь дней».

— Олесь, ты чего порвала? — не понимает сестра.

— Ничего… И букет выкинь, — твёрдо говорю отцу, а сама сажусь за стол, опускаю глаза, подвигаю к себе чашку и приступаю к еде, чувствуя на себе пристальный взгляд Ульяны и тяжёлый вздох папы, который всё равно выбросил букет на балкон.