Приручить коллектора

ГЛАВА 12.

Глава 12.

Глава 12.

Я просыпаюсь от настойчивого, раздражающего пищания, будто кто-то капает на мозг. Звук рвёт изнутри вязкую, тяжёлую тьму, в которой я, оказывается, плавала. Веки поднимаются с усилием, и перед глазами — ровный, безупречно белый потолок. Гладкая поверхность с мягким отблеском люминесцентных ламп, будто натянутая над головой, давит стерильной пустотой.

Первая сумбурная мысль — неужели это рай? Чисто, тихо… и не так уж плохо, если бы не досадно умирать так рано. Но уже в следующую секунду сама себе внутренне усмехаюсь: вряд ли в раю я увидела бы медсестру, склонившуюся надо мной и ловко поправляющую прозрачную капельницу, из которой в вену тонкой струйкой тянется холодок.

— О, вы в себя пришли, — голос мягкий, но бодрый, будто она ждала этого момента.

— А где я? — слова выходят хрипло, и я сразу чувствую сухость во рту.

— В частной клинике «Магнолия».

— В честной… — язык будто прилипает к нёбу, губы едва разлепляются. — Мне это не по карману.

Мне, если честно, и жить-то не по карману, если на то пошло.

— Ой, не переживайте, ваше лечение полностью оплачено, — медсестра чуть склоняет голову, как будто понимает, что этим должна меня успокоить.

Даже спрашивать не хочу кем — и так ясно. А она, счастливо вздыхая, словно не замечает моего скепсиса. Похоже, эта милая девушка искренне считает, что оказаться на моём месте — в неподвижности, среди трубок и игл, но под такой заботой — в каком-то смысле везение.

— Это всё Борис Ратмирович, он такой…

— Предусмотрительный, — пробую пошевелить пальцами ног. Получается только с одной, другая подвешена в громоздком удерживающем устройстве, от которого тянется запах свежего пластика и йода.

— Ну, это тоже, — улыбается она, не заметив моей иронии. — К вам попозже врач зайдёт.

Пробую пальцы рук — реагируют. Хоть их не сломала. А вот спина болит так, будто по ней проехали тяжёлым катком.

Поворачиваю голову и замираю: в углу, на тумбе и даже на подоконнике, стоят несколько огромных букетов белых роз. Пышные, свежие, с тугими головками, они источают сладковатый аромат, перебивающий запах антисептиков. Не понимаю, к чему эта демонстрация, если он и так оплатил лечение. Страшно представить, сколько стоит хоть один из этих букетов.

Час спустя меня и правда будит врач — седой, с аккуратной стрижкой, в безупречно выглаженном белом халате. Он пахнет мятным бальзамом и чуть кофе. Сухо, но с оттенком облегчения говорит, что мне очень повезло: всего лишь перелом ноги и одно ребро.

— Два дня были в отключке, — добавляет он, заглядывая в карту и бегло сверяясь с аппаратурой.

Два дня. Я моргаю, пытаясь осознать это. Два дня провалены в пустоту. Мысль цепляется за странное, почти детское желание: как же сильно я хочу в душ. Смыть с себя этот запах больницы, липкую тяжесть, в которой застряла вместе с воспоминаниями о том, что было до.

Спустя ещё час дверь палаты распахивается, и вваливается вся моя шумная орава. Впереди — мама, глаза красные и опухшие, тонкая шаль сбилась на одно плечо. За ней, мрачный, как грозовая туча, идёт отец, а чуть сбоку, тенью — сестра, с зажатыми губами, будто она вот-вот что-то скажет, но сдерживается. И только племянники врываются, как два весёлых шмеля, и без умолку тараторят, кто и как разбил колено на школьной физре, и что соседский кот наконец-то поймал мышь.

— Дочь, ты можешь мне хоть что-то объяснить? — мама садится на край кровати, её пальцы, холодные от улицы, сжимают мою ладонь. — Мне ничего не говорят… Я даже в полицию ходила! Там сказали, что никаких заявлений об инциденте нет. Но пообещали прийти, когда ты очнёшься, чтобы… спросить. — Голос дрожит. — Тебя кто-то обидел?

— Галя, успокойся, — хмуро вставляет отец, — Олеся даже слова вставить не может. — Его тяжёлый взгляд прожигает меня насквозь. — Олеся, дочка, что произошло?

Я раскрываю рот, но меня опережает другой голос.

— Давайте я вам расскажу, — внезапно в дверях возникает Борис. Я вздрагиваю так, будто в палату вошёл сквозняк из ледяной пещеры. Слова застревают в горле, а шок от того, что он сказал, лишает даже способности пошевелиться.

— В номере, где я делал Олесе предложение, случилось замыкание и пожар, — сообщает он с невозмутимой серьёзностью, будто зачитывает сводку МЧС. — Нам обоим пришлось прыгать. К сожалению, Олеся не такая хорошая спортсменка, как я.

Родители застывают, переваривая услышанное. Мама растерянно моргает, отец отводит взгляд. И тут моя сестра резко делает шаг вперёд, словно на ринге.

— А я Ульяна, — говорит она, глядя на Бориса прямо и бесстрашно.

Он чуть склоняет голову, с вежливой улыбкой, которую я знаю слишком хорошо. Да, Борис любит эффектные ходы. И прекрасно понимает, что я не стану обвинять его во лжи, особенно при родителях.

— Да, Олеся рассказывала о старшей сестре. Это ваши дети? — произносит он так, словно не угрожал мне расправой всего пару дней назад.

— Здрасте, — синхронно кивают племянники, рассматривая его с неприкрытым любопытством. — Тётя Олеся, вы замуж выходите?

— Она так и не успела мне ответить, — отвечает Борис, и уголок его рта чуть дергается. — Так что, если вы позволите нам поговорить наедине…

— Мы очень-очень рады с вами познакомиться, — протягивает фразу Ульяна, натянуто улыбаясь.

А отец, словно набрав в грудь воздух, вдруг откашливается и неожиданно вмешивается:

— А что, другого места для предложения не нашлось? — отец облокачивается на спинку стула, глядя на Бориса с ледяной прямотой, в которой больше испытания, чем интереса.

— Володя… — мама осуждающе качает головой, но её голос мягче, чем обычно.

— Согласен, — Борис чуть усмехается, словно признаёт поражение в споре, — не самое удачное место. Хотя, на мой взгляд, больница — ещё хуже. — Он делает паузу, как будто даёт вес своим словам. — Внизу ждёт машина. Вас всех доставят с комфортом, чтобы не тащились в метро.

Мама тут же поворачивается ко мне, и её глаза начинают сиять так, словно я только что выиграла джекпот в национальной лотерее. Наклоняется ближе, так, что я чувствую её духи — тёплый, чуть приторный жасмин, и шепчет:

— Только не будь дурой, ладно? Он прекрасный мужчина.

Отец лишь коротко кивает мне, будто передаёт свой немой вердикт: мол, решай сама, но он свой вывод сделал.

Зато сестра, склонившись ко мне, щебечет на ухо, едва сдерживая смешок:

— Систер, может, он и мне поможет, м?

Всё это — под прицелом молчаливого, внимательного взгляда Бориса. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, будто даёт нам время на прощание, но я знаю: он слышит каждое слово.

Они уходят, их шаги гулко отдаются в коридоре, а дверь мягко прикрывается за спиной сестры. В палате сразу становится тише, и тишина эта тянется, как тонкая нить, на которую я боюсь наступить.

Я остаюсь с Борисом наедине.