Приручить коллектора

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 2.

— Вы… — голос дрожит, но я заставляю себя говорить, сглатываю ком в горле. Слова цепляются за воздух. — Послушайте, пожалуйста… Я знаю, что это выглядит как вторжение. Я понимаю. Но мне просто… некуда было идти.

Он не двигается. Не отвечает. Стоит чуть ближе, чем надо, и я впервые ощущаю от него исходящее тепло — и едва различимый аромат кожи, острый, как чёрный кофе.

Мне кажется, что за этой холодной маской может быть всё, что угодно: и гнев, и сострадание. Или ничего.

Я жду, не отрывая взгляда. Только теперь доходит, как страшно быть здесь — в темноте, под его взглядом, наедине с этим мужчиной, чья власть кажется абсолютной.

Мой разум бунтует, но тело замирает, будто вот-вот расплавится под этим взглядом, тяжёлым, как бетонная плита.

Он молчит — значит, можно говорить? Его глаза не мигают, зрачки расширены, и от этого по коже пробегает дрожь. Я чувствую: всё бесполезно, он мне ничего не даст, если не захочет.

— У меня сестра. Она… попала в беду. Мужчина, с которым она жила, оставил её с долгами. Он оформил на неё компанию, набрал огромных кредитов под залог нашей квартиры. А потом исчез. У нас родители возрастные, двое детей сестры. Их скоро выселят. Мы все скоро останемся на улице. Или, как говорят ваши сотрудники, — в “шикарной студии” двадцать четыре квадратных метра.

Я делаю вдох, чувствуя, как в горле поднимается горячая, плотная слеза, но не позволяю ей вырваться наружу. Буду умолять — но не плакать при нём, нет.

— Компания, которая требует выплату — ваша. Мы пытались найти хоть кого-то, кто с вами связан, но… ваши сотрудники отказываются разговаривать. К вам записи нет. Залезть к вам — единственный выход.

Он не реагирует. Ни бровью, ни шагом, только собака зарычала — глухо, снизу, будто чувствуя мою слабость. Я ловлю на себе его взгляд — тёмный, блестящий, чуть прищуренный, от которого по позвоночнику пробегает холод. Мне кажется, что этот человек сам становится опаснее своей собаки.

— Мне бы… хотя бы отсрочку. На месяц. Я бы продала машину. Взяла кредит. Выплатила бы часть. Я… клянусь.

Он всё ещё молчит. Его взгляд скользит по мне, и я вдруг чувствую себя обнажённой до последней жилки — настолько явной, насколько это возможно. Как мышь под лапой тигра: живая, но уже не своя.

— Вы слышите меня? — выдыхаю я. — Почему вы молчите?

Пауза. Между нами сгустился воздух.

— И… пожалуйста, — прошептала. — Уберите собаку.

Я знаю, что это звучит жалко, слабо. Но давление становится невыносимым — я почти ощущаю, как внутри всё плавится. Этот взгляд. Это животное рядом. Я больше не выдерживаю.

Он наконец переводит глаза на пса, и я замечаю, как собака медленно наклоняет голову, будто выжидает команды.

Я почти лежу на его земле, дрожу — всё тело кажется влажным от росы и тумана, но этот холод не сравнится с леденящей волной, что идёт изнутри.

— Место, Цезарь, — говорит он спокойно, не отводя от меня взгляда, и собака тут же исчезает в тени.

Он снова смотрит на меня — сверху вниз, тёмные глаза режут, как лезвия.

— И ты решила, — его голос опускается на полтона ниже, становится почти интимным, — что если попросишь лично, похлопаешь своими большими глазищами, что-то изменится?

Я не отвечаю. Только чуть приподнимаю подбородок, зная, что он сейчас видит даже, как дрожит мой подбородок.

— Ты вообще представляешь, сколько таких, как ты, приходят с мольбами? Умоляют моих людей об отсрочке, о пощаде. А потом просто… забывают платить. Прячутся. Исчезают.

— Я не прошу простить долг, — тихо говорю, и в голосе звучит глухое раздражение. — Я прошу только отсрочку.

Он делает вид, что не слышит, но его взгляд скользит по моим губам, по ключицам, по волосам, выбившимся из-под капюшона. Я вдруг остро ощущаю на себе каждую деталь: прохладу ночи на голых предплечьях, тяжесть его дыхания где-то рядом, разницу наших ростов и сил.

— А что заставляет тебя думать, что я помогу именно тебе? — он наклоняет голову набок, внимательно меня разглядывая. — Может, смазливое личико? Или тощее тело?

Мои щёки заливает жар. Он делает шаг ближе, и теперь его тепло совсем рядом — я чувствую, как мурашки поднимаются по коже. Его тень полностью накрывает меня, лишая возможности спрятаться.

— Есть ещё что-то, что может меня заинтересовать в тебе? Кроме твоего жалобного нытья.

— Я... Нет! — выдыхаю. — Я просто хотела поговорить. По-человечески.

Он молчит, и я с усилием не опускаю взгляд на его грудь, где в полутьме угадывается рельеф мускулов и татуировка, уходящая по плечу вверх. Его паузы сводят с ума, заставляют сердце биться чаще, а ладони потеть.

— Мою сестру обманули. Она не виновата. У неё двое детей, и они останутся на улице. Мы понимаем, что вам… плевать. Правда. Но мы не просим подарка. Только месяц. Один. Мы всё вернём со временем.

Он склоняется надо мной, становится ещё выше, ещё массивнее — я чувствую, как мои колени дрожат под этим прессом.

— Ты права, мне плевать. Я бизнесмен. И во всём ищу выгоду.

Он выпрямляется, но в его пальцах вдруг оказываются мои волосы — тянет их чуть сильнее, чем надо, щупает, будто оценивает товар. У меня по спине прокатывается дрожь — стыд, злость и что-то ещё, что страшно даже признать.

— Так что если хочешь получить отсрочку — предложи что-то получше своей типичной истории жизни. Слёзы на меня не действуют.

Я прикусываю губу, едва сдерживая слёзы и злость.

— Но что ещё я могу предложить, если вы не понимаете по-человечески?

Он усмехается, его лицо вдруг становится совсем близко, и я едва не спотыкаюсь о свои мысли.

— Подумай.

— Вы же… — сглатываю, качаю головой. Его взгляд буквально раздевает меня, от него не скрыться, не спрятаться. Мой голос становится тише: — Вы ведь не имеете в виду… это?

— Почему нет? У тебя есть товар — я предлагаю за него цену.

— Я никогда… Я не… не проститутка.

— Просто тебе ещё никто не предлагал столько, чтобы ты об этом задумалась, — его голос почти ласковый, но в нём только яд. — А сейчас у тебя есть шанс. Помочь себе. Сестре. Маленьким детишкам, — он смакует слова, будто пробует их на вкус, — которых скоро выгонят на улицу. Нет, не на улицу — в комфортабельные двадцать четыре метра.

Я отшатываюсь, дрожа от негодования и от собственного страха. Всё тело как наэлектризовано — хочу уйти, а не могу.

— Вы… вы безжалостное животное, — шепчу, не в силах больше сдерживать гнев. — Как вы можете так говорить? Я к вам с бедой, а вы всё превращаете в примитив. Вы же человек, а не животное.

Я делаю шаг вперёд, едва не касаясь его рукой — чувствую его жар, чувствую, как замирает между нами воздух.

— Я мог бы просто выбросить тебя отсюда. Или, если бы был в настроении, — отдать команду своей собаке. Одну чёткую команду, — его голос снова становится ледяным, а в темноте рядом рычит собака, — и порвал бы он тебя на мелкие кусочки. Но вместо этого я предлагаю тебе секс. Без принуждения. Быстрый, приятный. В обмен на ту самую отсрочку, за которой ты сюда лезла через деревья.

****

Я всхлипываю, вытираю влажные глаза рукавом и поворачиваюсь в сторону — так легче прятать лицо, щёки, мокрые от слёз и стыда. Гордость дерётся с ужасом где-то глубоко внутри, как две хищные собаки, сцепившиеся за кость. Я чувствую, как по позвоночнику пробегает мелкая дрожь — мерзкая, липкая, как ток. Я — открытая книга, страницы которой он лениво перелистывает взглядом.

Я молчу. Не могу заставить себя произнести ни слова — горло сдавило, дыхание рваное. Но вдруг сама себе удивляюсь: срывается хриплый, почти смешливый голос, чужой:

— Но у меня же тело тощее… и грудей совсем нет…

Он только усмехается, чуть прищурив глаза, будто ему действительно смешно.

— Ничего. Я как-нибудь переживу. Готова — раздевайся. Нет — уходи. У меня через двадцать минут встреча, не люблю опаздывать.

Я сглатываю — во рту пересохло, язык словно деревянный. Стою, склонив голову, и чувствую, как уходит из-под ног земля.

— Мне… мне надо подумать.

— Думай быстрее, — он хмыкает, чуть лениво приподнимая бровь, и взгляд его скользит по мне с такой небрежной наглостью, что я ежусь всем телом. — Мне ещё душ принять надо.

Я сжимаю лямку рюкзака, чтобы не начать трястись совсем, и выдавливаю из себя:

— Мне нужны… гарантии, — мой шёпот будто проваливается в вязкую, холодную яму, куда меня тянет его спокойствие, безразличие, тяжёлый взгляд сверху вниз. Грязь, в которую он толкает меня не руками и не словами — просто своим существованием, этим решением, которое мгновенно вытирает все мои границы, всю мою личность. Я уже заложница. Не его, не обстоятельств, а этих чертовых денег, что должна моя сестра. Смешно — вся жизнь превращается в цифры, в задолженности и процентные ставки.

— Ну вот, — ухмыляется он. — А говоришь, не проститутка. Только они сначала требуют оплату вперёд.

Он достаёт телефон. Движения неторопливые, выверенные, будто заказывает кофе — в этом спокойствии что-то пугающее, как в тишине перед бурей. Он не прячет взгляд, продолжает раздевать меня глазами, словно примеряет, как я буду выглядеть в его постели, и от этого внутри всё сжимается, горит, мерзнет.

Он набирает номер. Я слышу, как кто-то на том конце провода отвечает сразу, чётко, без лишних слов.

— Фамилия сестры? — бросает он, не отрывая от меня взгляда. В этом вопросе нет ни капли сочувствия — только холод, равнодушие и что-то ещё, тёмное, опасное, не поддающееся контролю.

— Найдёнова, — отвечаю глухо, словно сама себе. Не знаю, как вообще могла попасть в такую ситуацию.

Ведь жила себе не тужила. По крайней мере, так казалось.

С родителями, сестрой и её двумя детьми, которые за эти годы стали для меня ближе всех на свете. Иногда думаю — если бы не они, я бы никогда не оказалась в таком месте. Не полезла бы через забор, не говорила бы сейчас с этим человеком, от которого зависит всё.

Нет, мы действительно никогда не жили богато. Мама — учитель, папа — слесарь, а я —только и могла что учиться на бухгалтера.

Старшая сестра первая уехала — в Турцию, работать аниматором в каком-то отеле. Там и связалась с мужчиной, вернулась оттуда уже беременная. Сначала хотела сделать аборт — но мы всей семьёй отговорили, пообещали поддерживать, не бросать. Квартира у нас большая, досталась от бабушки-дворянки. В ней всё трещит по швам, но стены помнят наши истории и детский смех.

Так и жили, пока сестра не привела в дом Олежу.

Сестра всегда умела мечтать, так звонко, по-детски. Её голоса хватало на весь дом: то хвастается новым женихом, то смеётся, то ругается на нас — и особенно на меня. Этот жених часто бывал у нас, ошивался на кухне, цеплялся взглядом за меня так, что хотелось вымыть кожу до крови. Я пыталась говорить, пыталась предостеречь — но сестра лишь грубо затыкала меня, орала, что ей надоело жить в этой тесноте, что не может больше дышать одним воздухом с родителями, что Олежа предлагает ей другой мир. Новую жизнь. А не то дерьмо, в котором мы барахтаемся всю жизнь.

Я не доверяла ему, но она не слушала никого. Подписывала за него какие-то бумаги, становилась совладелицей фирмы, разъезжала на красивой машине. Мне казалось — всё это мираж, хрупкая иллюзия. Однажды мираж исчез вместе с Олежей.

С ним исчезли и мечты о красивой жизни.

А потом в нашу квартиру пришли коллекторы. Не просто постучали — ворвались, навалили такие суммы, от которых у мамы подкосились ноги. Она попала в больницу, папа стал курить в два раза больше. Я впервые увидела его с красными глазами, в комнате, где пахло табаком и безысходностью.

Нам дали срок — неделю. Продать квартиру и выплатить хотя бы часть долга, иначе нас вышвырнут на улицу. Вот я и здесь. Стою перед самым безжалостным человеком, о котором только слышала, и уговариваю дать отсрочку. Не для себя — для семьи. Для детей, которые верят в меня.

Теперь придётся работать, бросить учёбу, продать машину. Я готова была всё это принять, справиться, не позволить себе сломаться.

Но стать для такого человека подстилкой…

Я стою, и чувствую, как что-то внутри меня медленно ломается, как хрупкое стекло под тяжёлым сапогом. Больно. Позорно. Не по себе.