Приручить коллектора

ГЛАВА 17.

Глава 17.

Глава 17.

Домой не хочется, и я прошу отвезти меня к родителям. Борис ведь не уточнил, в какой именно дом, — значит, формально я выполняю его приказ.

Внутри всё ещё дрожит мысль: в него стреляли.

И это странное чувство — смесь ужаса и растерянности — держит меня, как ледяной капкан.

Квартира родителей давно отремонтирована, но при этом сохранила ту уютную красоту, которую я помню с детства. Здесь пахнет корицей, свежей выпечкой и чем-то ещё — тёплым, домашним, родным.

В прихожей меня встречает мама, а за её спиной — племянники. Они бросаются ко мне, обнимают, перебивая друг друга рассказами о школе, о драке на перемене, о новой учительнице. Я киваю, улыбаюсь, но всё это время словно не в себе. Словно в каматозе.

Бориса пытались убить.

В него стреляли.

«Пригнись, Олеся» — до сих пор стучит в висках.

— Олесь, ты в порядке? — мама ставит передо мной кружку моего любимого какао, садится напротив, внимательно вглядывается. — Ты какая-то бледная. А что у тебя на лице?

Она встаёт, подходит ближе и вдруг застывает, убирая с моего лба крошечную засохшую каплю крови. Странно, что только одну.

— Что случилось?

— Мы в аварию попали. Машину занесло.

— Ты была в больнице? Делали рентген?

— Нет, мам. Борис сказал домой ехать. А мой дом… ещё здесь.

Мой дом всегда будет здесь. Потому что та квартира, куда меня поселил Борис, никогда не станет родной. Она безлика, как гостиничный номер, в котором ты гость на пару ночей.

Собственно, поэтому Борис и водит туда девушек, а не в свой настоящий дом. Меня он туда даже впустить не готов. И, наверное, правильно. Зачем впускать в свою жизнь человека, который для тебя всего лишь временный эпизод?

Мама суетится, приносит аптечку, аккуратно обрабатывает ссадину, находит несколько мелких царапин на руках. Её пальцы дрожат, голос полон раздражения и тревоги.

— Знаешь, это уже переходит все границы. Я понимаю, что вы живёте как чужие, но настолько наплевательское отношение… Я позвоню ему, — она уже берёт трубку, но я резко встаю и перехватываю её руку.

— Мам, пожалуйста. У него рана посерьёзнее. Он сейчас отлеживается.

— Я не понимаю, что у вас за брак. Фарс, а не замужество.

— Нормальный, мам. Обыкновенный брак, который всем выгоден. — Пытаюсь сменить тему. — Где, кстати, Ульяна?

— На свидание убежала. Встретила какого-то мужчину, очень состоятельного.

— У неё все были состоятельные, — невольно усмехаюсь.

Я ухожу в свою комнату.

Долго лежу на кровати, глядя в окно, как день медленно сдаёт позиции сумеркам, а потом ночи. Время тянется вязко, как мёд.

Его вылечили?

Он в порядке?

Я даже не знаю, жив ли он.

Встаю резко, будто что-то внутри щёлкает.

Иду к двери, за которой в коридоре стоит охрана. Холод от пола пробирается сквозь носки, но я уже тянусь к вешалке, натягиваю пальто, застёгиваю его на ходу.

Ни с кем не прощаюсь. Даже не оглядываюсь. Просто спускаюсь вниз по лестнице — шаги гулко отдаются в тишине.

— Олеся Михайловна, — раздаётся за спиной сдержанный голос. — Не положено из квартиры выходить.

— Отвезите меня в область. К Борису, — бросаю, не останавливаясь.

— Не положено, — повторяет он уже жёстче.

Я оборачиваюсь. Медленно. Смотрю ему прямо в глаза и произношу ровно, почти тихо:

— Отвези.

— …

— Иначе я скажу мужу, что ты ко мне приставал.

Маленькая, хрупкая фраза, а вес у неё огромный. Они все помнят историю Алика — того самого, кто всего лишь начал со мной разговаривать в дороге. На следующий день его уволили. Без объяснений. Не из ревности — просто Борис любит демонстрировать власть.

А сейчас свою, пусть мнимую, власть демонстрирую я.

Правда, не очень понимаю, зачем.

Охранник задерживает на мне взгляд, потом переводит его на второго, стоящего чуть поодаль. Тот едва заметно кивает. Решение принято.

Мы выходим на улицу. Мороз обжигает лицо, снег хрустит под сапогами. Машина ждёт у подъезда, чёрный лак кузова отражает бледное зимнее солнце.

В дороге я не говорю ни слова. Городские дома сменяются редкими огнями посёлков, потом — лишь тёмные силуэты деревьев за окном. Сон подкрадывается незаметно, и я проваливаюсь в него, как в холодную воду.

Меня будят уже на подъезде.

Машина въезжает в ворота. Территория тянется широким полукругом, ухоженная, пустая, тихая. Я выхожу, вдыхаю острый зимний воздух, осматриваюсь. Взгляд невольно уходит в сторону того самого места…

Там, где всё началось.

Я отворачиваюсь и быстро направляюсь к дому. Дверь открывает строгая женщина в идеально сидящей униформе. Лицо без эмоциональное, взгляд изучающий.

— Девушка, вы к кому?

— Я жена Давыдова, — экономка если и удивилась, вида не показала. — Он тут?

— Да. Врач только что уехал. Хозяин спит.

Она молча провожает меня по длинному коридору в спальню, и я, идя за ней, невольно осматриваюсь.

Дом большой, просторный, но в отличие от той квартиры, где я живу сейчас, здесь чувствуется чьё-то настоящее присутствие. Здесь пахнет кофе, древесиной, чуть-чуть табаком. На столике у стены небрежно брошены перчатки, на полке — книга с заложенной серединой, в углу — сложенный в кучу шерстяной плед. Здесь есть жизнь. Здесь живут.

Возле кровати низко, угрожающе рычит Цезарь, оскалив зубы. Его шерсть встаёт дыбом, глаза сверкают. Но я смотрю не на него — на Бориса.

Лицо бледное, волосы влажные, на висках блестят капли пота.

Что я вообще здесь делаю?

До сих пор не понимаю, зачем он на мне женился. Мог ведь просто откупиться. Не связывать себя ни с кем.

— А почему он такой потный? — спрашиваю, не сводя глаз с Бориса.

— У него инфекция, — женщина поправляет фартук. — Ему по идее в больницу нужно, но он отказался.

— А решить, как ему лучше, никто не может? Ему что-то выписали?

— Антибиотики, но он сказал, чтобы привезли утром.

— Ну какое утро? — оборачиваюсь к ней, голос становится жёстче. — Отправьте кого-то сейчас.

— Но хозяин сказал…

— Хозяин в бреду и вряд ли способен оценивать своё здоровье. Или вы очень сильно без работы хотите остаться?

Она мимолётно сжимает губы.

— Я отправлю ребят, — сдаётся и уходит.

Я подхожу ближе. Цезарь по-прежнему рычит, но уже не так уверенно. Я встречаю его взгляд.

— Слушай, Цезарь, — тихо, почти шёпотом, — если мы с тобой не поможем этому гордецу, то завтра можем оказаться на улице. Я с долгом перед компанией, а ты в приюте. Поверь, кроме него с тобой вряд ли кто-то справится. Ты разозлишься, кого-нибудь укусишь — и тебя усыпят. Ты умрёшь, Цезарь.

Он рычит тише, моргает и, наконец, убирает зубы, спрыгивает с кровати и уходит в угол, но не перестаёт следить за мной.

— Так что дай мне его полечить, чтобы сохранить твою прекрасную жизнь, — добавляю, наклоняясь к кровати.

Откидываю одеяло. На плече у Бориса повязка, пропитавшаяся тёмной кровью. Ещё одна — на боку. Не решаюсь снимать их сейчас. Главное — сбить жар.

На тумбочке нахожу кружку с водой. Аккуратно приподнимаю его голову, чувствую жар кожи, прилипшие к вискам волосы.

— Пей, дурак, если жить хочешь, — шепчу, поднося кружку к его губам. — Надо много пить.

Он глотает через силу, но я заставляю его пить каждые десять минут, а потом — проглотить таблетку.

— Олеся… — я вздрагиваю от звука своего имени. Голос хриплый, срывающийся, и будто цепляется за меня. Смотрю на его бледное, блестящее от пота лицо. Осторожно вытираю полотенцем виски, щёки. Почему - то странно слышать собственное имя в чужом бреду. Словно даже там он обо мне думает. — Олеся, сука гордая.

— Ну вот в это верю, — выдыхаю с кривой усмешкой, промакивая пот со лба.

И вдруг чувствую — на моей руке оказываются его пальцы. Грубые, сильные. Не просто захват — стальные тиски. Его ладонь горячая, как раскалённый металл.