Приручить коллектора

ГЛАВА 5.

ГЛАВА 5. Борис Давыдов

ГЛАВА 5. Борис Давыдов

Я стою, смотрю, как она поднимается, неловко, будто разучилась ходить. Какой в этом утреннем свете у неё потерянный, почти прозрачный силуэт — и на секунду кажется, что она исчезнет, если моргнуть. На коже ещё стынет её тепло, под ногтями запах мокрой травы и чего-то сладковатого, медного — девичья кровь, честно говоря, раздражает меня меньше, чем её молчание.

— А как же чаевые? — хмыкаю, лениво, почти не глядя на неё, играю уголком рта.

Её лицо остаётся серьёзным. Как каменная маска. Ни слёз, ни упрёка — только усталость.

Интересно. Обычно женщины либо плачут, либо злятся, либо стараются понравиться. А эта — просто молчит.

— Хотите оставить на чай, — тихо говорит, — спишите часть долга.

Я пожимаю плечами, не утруждаю себя ни взглядом, ни жестом. Смотрю куда-то сквозь неё.

— С чего бы? Ты не особенно старалась. Я всё сделал сам.

Она не отвечает. Не оправдывается.

Во дворе пахнет холодной росой, дорогим парфюмом и ещё чем-то женским, терпким, что задержалось в воздухе — её смущение, обида, остатки мечты.

Не люблю девственниц. Обычно избегал их, не хотел брать на себя лишней мороки — кровь, страх, нытье после. А тут вышло случайно. Она выдержала боль безмолвно, как на казни. Словно не было в этом ни страсти, ни игры, только её решимость не издать ни звука.

Смотрю, как она проходит мимо — сутулая, но упрямая, всё ещё цепляясь за какие-то остатки гордости. Не смотрит в глаза. Просто идёт. Мимо меня — сохраняющего спокойствие, будто десять минут назад хладнокровно не разорвал её девичью оболочку на утренней росе.

Мимо Цезаря, который больше не боится, даже когда он тихо рычит ей вслед.

Она идёт к воротам. Тем самым, через которые её утром не пустили. И больше ни разу не оборачивается.

Я задерживаю дыхание.

Вкуса победы нет, только усталость, немного равнодушной скуки. Надо бы душ принять, сменить пиджак — запах её кожи почему-то прилип к рукам, как липкая карамель. Не люблю, когда следы женщин задерживаются дольше, чем надо. Но запах крови, её невинности — он другой. В нём есть что-то от полевых цветов, от озёрной воды, что-то первозданное, забытое. Почти жалко. Но, если честно, наплевать.

Завтра я буду наслаждаться телом Миланы, которая умеет играть языком и не задаёт глупых вопросов. У неё всегда под рукой шампанское, шелковые чулки, готовность быть удобной. Вот там удовольствие — по расписанию, с огоньком. Сегодняшний эпизод — просто странная, мутная история с бедной девственницей, случайно попавшей не туда.

Меня ждёт Овчинников, старый борова, который грезит о повышении процентов. Когда он вкладывал свои бандитские грязные деньги, еще не подозревал, что перекупать долги — очень и очень прибыльное дело. Теперь хочет больше, но никогда и никому из инвесторов не даю больше пяти процентов.

Я выхожу на веранду, затягиваюсь сигаретой. Утро становится жарким, солнце поднимается выше, режет глаза, заставляет жмуриться. Где-то вдалеке слышен лай собак, на который Цезарь тихонько порыкивает, приступая к своему завтраку.

А её силуэт растворяется за калиткой — маленький призрак чьей-то потерянной чести.

Жалко? Нет.

Любопытно? Может быть.

Но завтра я точно не вспомню её имя.

Завтрак для Овчинникова я заказываю на веранду: свежий хлеб, сочная яичница, пару ломтей лосося, кофе в толстых фарфоровых чашках.

Солнце лезет в окна, наполняет комнату утренним блеском, скользит по стеклу стола, по белоснежной скатерти, по серебряным приборам.

Овчинников появляется чуть запыхавшийся — пузатый, с налитыми щеками, в костюме, который держится на честном слове и паре дорогих запонок.

— Борис, дорогой! — хлопает меня по плечу, как старого товарища, но я вижу, как блестят у него в глазах лихорадочные искры. Он садится, сразу приступает к завтраку. Если бы я мог, я бы отказался от сотрудничества с таким, потому что мне просто противно.

Я не улыбаюсь — просто киваю, показывая, где его место за столом.

Вид у него важный, напускной. Он привык играть крупно, привык выжимать выгоду из каждого партнера, обманывать, на чем и поднялся когда – то.

— Вот уж не думал, что твой траст растёт такими темпами! — расплывается он, поддевает яичницу, не переставая украдкой изучать меня. — Но, Боря, ты же понимаешь, что тебе нужны еще инвестиции, а ты не хочешь брать еще моих денег.

Он утирает рот салфеткой, шевелит усами, и тут же начинает торг:

— И тем самым увеличить мой процент, а? Ты ведь знаешь, в моих руках большинство залоговых активов, да и связи — сам видел…

Я позволяю ему говорить. Медленно пью кофе, изучаю, как он сыплет аргументами — один за другим, сбивчиво, с привычной жадностью. Он машет руками, пересчитывает на пальцах мои потенциальные прибыли, громко рассуждает о рисках, и я вижу, как у него на лбу выступает испарина.

— Давай по-братски! — уговаривает он, будто мы всю жизнь дружили.

Я не спорю, не прерываю, только лениво бросаю пару реплик — ловко, точно, разбивая его доводы.

— Условия прежние, — бросаю, не меняя интонации. — Все цифры в контракте, Олег Сергеевич. Если не устраивает — могу прямо сейчас отдать тебе все, что ты инвестировал.

Он морщится, но спорить в открытую не решается. Обижается, но в голосе больше страха потерять прибыль, чем злости. Тут ему звонят и он отдаляется поговорить, а я верчу в руках телефон и сам не зная почему захожу в базу данных должников. Она у меня есть, но я заглядываю туда, просто посмотреть, как быстро растет эта база. Как сильно люди любят брать кредиты и как тяжело потом возвращают.

Листаю — и вот, на букве «Н» останавливается взгляд: Найдёнова Ульяна Васильевна.

Краткая справка: возраст, статус, долг — сумма с шестью нулями. Стандартно.

Дальше — данные семьи. Отец — слесарь, мать — учитель, двое детей первоклашек. И наконец — досье Олеси.

Олеся Найдёнова, двадцати лет, студентка. Фото на студенческом — худая, слишком взрослая для своих лет, в глазах насторожённость. Рядом перечень: место учёбы, подработки, телефоны, даже соцсети. Всё до последней мелочи. Кроме пометки, что девственница. Хотя уже нет. Она отдала ее во имя семьи и квартиры. Вот только что она сможет за месяц эта девчонка с огромными глазами. И придёт ли она через месяц, когда время истечет. И будет ли такой же тихой, когда я снова буду трахать ее, на этот раз уже без боли и догадаюсь вписать в контракт пункт с раздеванием. Потому что очень редко, когда на таком тощем теле можно увидеть грудь третьего размера, если я правильно прощупал взглядом.

— Борис, ну что насчет наших дел.

— Да нет никаких дел, Олежа. Ты уже вложил, все что я готов был взять. Я тебе еще по телефону сказал и менять решение не собираюсь.

— Не пожалеешь?

— А будешь угрожать, брат, так я найду деньги выкупить твой долг, который ты пытаешься вернуть одному известному бандиту. Только я церемониться не стану.

— Ты… — он краснеет, вскакивает, но тут Цезарь оказывается рядом и рычит. Мой гость тут же отшатывается.

— Просто всегда знаю, с кем имею дело. Был рад увидеться, Олег, — протягиваю руку, которую он раздражено пожимает. Отворачивается, забирает яблоко и грызет, пока уходит в сторону выхода