Приручить коллектора

ГЛАВА 20.

ГЛАВА 20.

ГЛАВА 20.

Вырваться к Олесе получается только вечером. С утра всё это дерьмо — звонки, охрана, разборки с Овчинниковым — но вопрос, зачем она приходила меня навещать, грызёт как мелкая собака за щиколотку. Зачем выхаживала? Что, чувство долга? Или просто мимолётная слабость?

Чёрт её знает. Но я знаю себя — если что-то въелось в голову, пока не проверю, не успокоюсь.

В доме тихо, только где-то внизу работает посудомойка. Из её комнаты тянется глухой ритм музыки, сквозь дверь — вибрация, словно сердце бьётся не у меня в груди, а там. Скользю по гостиной, вдоль коридора, не спеша. В груди странно горит — смесь нетерпения и злости, а руки зудят, хотят снова вспомнить, какая у неё нежная кожа, как она дёргается, когда я приближаюсь.

Толкаю дверь без стука. Она сидит ко мне спиной, в огромных наушниках, и что-то рисует на коленях. Лампа сбоку выхватывает её плечо, тонкое, хрупкое, а кончики волос чуть трепещут от движения.

Подхожу ближе, заглядываю через плечо — и вижу… себя. Моё лицо, только немного перекошенное, будто после удара или в кривом зеркале. Усмехаюсь. Беру ребро ладони, легко приставляю к её шее, отодвигаю наушник и шепчу в самое ухо:

— Ты убита.

Она будто перестаёт дышать. Не двигается. Только губы едва шевелятся:

— А ты выжил, чтобы издеваться надо мной?

— Лишь берегу твою честь, — отвечаю сухо. — Какого хрена ты не выполняешь приказы? — снимаю с неё наушники, натягиваю на себя, и без церемоний плюхаюсь рядом на кровать.

В ушах льётся какой-то психоделический трип — монотонные биты, переливы, странные голоса. Не моё, но… чёрт, гипнотизирует. Как и она. Её раздражённый взгляд — прикрытие, за которым слишком явное волнение. И я чувствую, как от этого её волнения у меня каменеет член. Волнуется, но держит маску. Упрямая.

— Тебе надо в постели лежать.

— Волнуешься? — прищуриваюсь.

— Только о твоих тёлках, — говорит серьезно. — Как они все останутся без своего покровителя. Я тут подумал, может, нам приют для обманутых любовниц открыть. Ажиотаж будет дикий.

Хоть тело ещё побаливает после аварии, я всё равно улыбаюсь. Когда подыхал там, в этой перевёрнутой машине, думал только об одном — что в следующую жизнь не смогу утащить этот её ядовитый сарказм. И вообще её всю.

Мы смотрим друг другу в глаза. Долго. Тяжело. Никто не отводит взгляд. В комнате становится тесно от этого немого поединка.

Я первым не выдерживаю — хватаю её за волосы, притягиваю, впиваюсь пересохшими губами в её влажный, сочный рот. Сначала она замирает, потом отвечает несмело, но вдруг резко отталкивает.

— Только попробуй тронуть меня ещё раз — и договору конец! — вскакивает, злость в каждом движении.

Я поднимаюсь медленно, смотрю ей прямо в лицо, и, может, впервые в жизни, говорю то, что действительно на душе:

— Думаю о тебе постоянно. Обсуждаю дела — и думаю. Трахаюсь — и думаю. Жру, а всё равно о тебе думаю.

ГЛАВА 21.

ГЛАВА 21. Олеся

ГЛАВА 21. Олеся

— Ты, я смотрю, тоже ко мне неровно дышишь, — лениво бросает он, поднимая мой блокнот с кровати.

Его пальцы небрежно перелистывают страницы, а я смотрю только на лицо — слишком красивое для того, что скрыто внутри. Ни намёка на ту тьму, которая от него исходит, — и от которой по коже расползаются мурашки, будто кто-то провёл ледяным пером по позвоночнику.

Что он вообще тут делает? Зачем? Эти слова — ради чего? Что хочет выбить из меня этим?

— Так это я нарисовала, чтобы в дартс играть, — сжимаю кулаки, стараясь спрятать дрожь в голосе.

— Смешно, — усмехается он. Уголки губ чуть дергаются, и на секунду кажется, что он хищник, играющий с добычей.

Он резко поднимается, и я тоже рефлекторно отшатываюсь — шаг назад, ещё шаг, пока спина не упирается в стену. Воздух становится плотным, густым, пахнет его парфюмом — терпким, пряным, с горчинкой табака.

— А я до сих пор помню твою честность… — он делает паузу, и голос его опускается, словно шёпот по коже. — Про то, как тебе со мной понравилось.

— Ничего мне не понравилось! — выдыхаю резко, чувствуя, как щеки пылают. — Тебе показалось.

Он идёт вперёд — медленно, но неумолимо, как волна, которая накрывает и не оставляет выхода. Шаг за шагом прижимает меня к стене. Он не касается — и от этого ещё хуже. Между нами остаётся каких-то пару сантиметров, но я слышу его дыхание, горячее, обжигающее.

Схожу с ума от этого напряжения. Каждая клетка тела ждёт прикосновения, которого нет.

— Уйди из моей комнаты! — мой голос срывается. Я со всей силы бью его в грудь ладонью. Один раз, второй. Его грудь твердая, как камень, пальцы отскакивают, будто я ударила бетон. Он даже не шелохнулся.

— Я из-за тебя, между прочим, чуть не умерла! — выкрикиваю. В горле саднит, сердце колотится так, что больно. — Что это за должники у тебя такие, что готовы убить?

Он наклоняется чуть ближе, и его глаза становятся тёмными, тяжёлыми, как штормовое небо.

— Большие деньги рождают большую ответственность, — произносит он низко. В этом голосе вибрация, от которой меня бросает в дрожь. — В том числе и за жизнь.

Я чувствую, как стена за спиной холодит лопатки, а его тепло обжигает спереди.

— Тебе нужно быть осторожной. Тебя могут похитить в любой момент.

— А меня-то с чего? — слова вырываются слишком громко, почти с истерикой.

Он смотрит прямо в глаза. И в этом взгляде — приговор.

— Потому что ты моя жена.

Воздух замирает. Словно даже пыль в комнате перестала двигаться.

— Ой, Борь, не смеши, — фыркаю, хотя голос дрожит, предательски выдавая волнение. — Твоя Миланика всему свету трещит, что брак у нас ненастоящий. И что ты вот-вот от меня избавишься.

Он усмехается. Губы изгибаются хищно, будто он и правда слышал это десятки раз, но ему приятно, что я повторяю слухи. Его взгляд задерживается на мне дольше, чем нужно — тёмный, прожигающий, от которого хочется отвернуться. Но не успеваю.

Он резко наклоняется, так близко, что дыхание щекочет ухо, горячее, пахнет кофе и табаком.

— Судя по всему, именно этой ночью мы сделали наш брак настоящим.

Я замираю, спина вжимается в стену, сердце стучит где-то в горле.

— Не понимаю, о чём ты говоришь, — выдавливаю и отвожу глаза, будто взгляд в пол может меня спасти.

Но Давыдов не даёт спрятаться. Его пальцы обхватывают мои щеки, жёстко, властно. Подушечки нажимают на кожу, вынуждая поднять голову. Его глаза прямо напротив — тяжёлые, темнее тени за окном.

— Я тоже сначала не понял, — произносит он тихо, почти интимно, — откуда у меня пятна спермы на члене. А если ты залетишь, тоже скажешь, что это от святого духа?

Жар стыдом обжигает лицо. Слова бьют сильнее пощёчины.

Я моргаю, лихорадочно ищу спасение — и нахожу в сарказме.

— Меня Лёшенька обрюхатил. Видел того парня возле универа?

Рука Давыдова дёргается. В следующее мгновение он ударяет кулаком в стену прямо над моей головой. Грохот разлетается по комнате, рамка с фотографией звякает, чуть не падает. Я вздрагиваю, холод пробегает по спине, но он даже не моргнул.

— Чушь не неси, — его голос низкий, опасный, и от него по коже мурашки, как от удара током. — Тебя пасут двадцать четыре на семь. Я прекрасно знаю, с кем ты, где ты и во сколько. И очень сомневаюсь, что у тебя было время с кем-то переспать.

Я сжимаю кулаки. Горло стягивает, но слова всё равно вылетают.

— Да с кем угодно, лишь бы с не тобой! — толкаю его в грудь, резко, всей ладонью, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, его жар. — Иди и дальше трахай своих тёлок. А ко мне не приближайся!

Он почти не отступает. Только усмехается. Тихо, ледяно.

Эта усмешка пугает больше удара кулаком.

Он уже собирается отвернуться — плечи чуть разворачиваются, губы складываются в ленивую усмешку. И вдруг — его рука, жёсткая, горячая, резко обхватывает мой затылок. В следующий миг Борис впивается в губы.

Не целует — нападает.

Рот захвачен его ртом, язык вторгается жёстко, властно, как будто лишает права не то что закричать, — даже вдохнуть. Воздух мгновенно заканчивается, и я в панике бью его кулаками в грудь, но сердце предательски рвётся от жара. Его поцелуй — яростный, быстрый, невыносимо сладкий. На вкус — горький кофе и мята, и что-то тёмное, обжигающее, словно алкоголь.

Он отрывается резко, почти рвёт наши губы. Глаза его блестят тёмным огнём, но он ничего не говорит. Только разворачивается и уходит. Дверь хлопает с такой силой, что дрожат стены. Та самая рамка с фотографией в конце концов срывается и падает на пол, стекло бьётся на десятки мелких осколков.

А я сползаю вниз по холодной стене. Колени дрожат, в горле сухо, во рту до сих пор вкус его поцелуя. Я не знаю, правильно ли поступила. Может, стоило сказать что-то. Может, стоило признаться.

Признаться в том, что влюблена. Влюблена в человека, для которого чужая жизнь не стоит ничего. В человека, который решает проблемы одним — самым простым для него — способом. В мужчину, который не ценит ничего вокруг себя, кроме денег и власти.

Всю ночь я жду. Жду, что он вернётся. Что заявится с очередной своей кралей, как всегда.

На утро жду, что какая-нибудь длинноногая девушка удивится моему присутствию, смерит взглядом и уйдёт, хлопнув дверью. А Давыдов в одних трусах попросит налить ему кофе, прекрасно зная, что я откажусь.

Я собираюсь в универ и не могу перестать думать о его словах. А если я и правда забеременею? Что тогда? В его браваде не прозвучало ни намёка на то, как он к этому отнесётся. Как он вообще относится к семье — к детям, к жене. Или я для него по-прежнему просто купленная вещь?

Я выхожу из квартиры. Воздух холодный, утро пахнет бензином и свежим хлебом из соседней пекарни. Гриша, мой постоянный охранник, возится с машиной у подъезда, склонившись под капот.

— Подождите, пожалуйста, тормозной шланг надо сменить, — говорит он, вытирая ладонь о ткань.

— Так давай я сама доберусь? — тяну я, уже предчувствуя ответ.

— Не положено, — отрезает он, даже не поднимая головы.

— Ясно, — киваю и отворачиваюсь, будто смиряюсь.

Но стоит ему снова скрыться под капотом, я разворачиваюсь и бегу. Бегу к воротам жилого комплекса, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Колени дрожат, дыхание сбивается, рюкзак бьётся о спину. Несколько минут — и я за пределами охраняемой зоны. На свободе.

Пытаюсь отдышаться, прижимаю ладони к холодным щекам. Наконец добираюсь до метро. Торможу у пешеходного перехода, красный свет, машины несутся по проспекту.

И вдруг — одна из машин тормозит прямо на зебре. Чёрная, глянцевая, окна тонированные. Секунда тишины.

И дверь открывается.

Как пасть — чёрная, зияющая.

Руки — сильные, чужие — хватают меня за плечи, за талию, рывком втягивают внутрь. Воздух вырывается из груди криком, но он тонет в хлопке двери.