Проучить мажора

Глава 11. Мне нечего стесняться.

Маша

Стас выволакивает меня на улицу и, толкнув спиной в шершавую стену здания, нависает надо мной грозовой тучей.

— Кольцо. Там было кольцо, — обдавая меня сладковатым ароматом парфюма и запахом цитрусовой жвачки, цедит он. — Верни его мне сейчас же. А бабки, так и быть, можешь отставить себе.

Последнюю фразу Толмацкий произносит с едва уловимой брезгливостью в голосе, будто та наличка, которую я украла, — для него мелочь и он разрешает мне ей подавиться.

С его стороны это, конечно, очень великодушно, вот только есть одно ма-а-аленькое «но»:

— У меня больше нет. Ни денег, ни кольца, — шумно сглотнув, признаюсь я.

Желваки парня мгновенно напрягаются, а глаза наливаются кровью. Знаете, если бы взглядом можно было убивать, я бы уже давно валялась на асфальте со здоровенной дыркой во лбу.

— Как это нет? — преувеличенно сдержанно интересуется он, а затем медленно, словно разговаривает с умственно отсталой, добавляет. — Мой отец хотел преподнести кольцо своей невесте. Это фамильная ценность, понимаешь?

Ааа… Так женится не Стас, а его отец? Это немного меняет дело. Выходит, он не такой уж и придурок. Ну, то есть придурок, конечно, но не в квадрате.

— Я… Мне… Мне срочно нужны были деньги, — я вдруг начинаю страшно заикаться. — Мой брат Сенька угодил в неприятности и… В общем, я все отдала. Прости.

М-да, тупо, конечно, с кольцом вышло. Я ж не знала, что оно для отцовской невесты предназначено. Если б знала, ни за что б не тронула. Одно дело — насолить наглому мажорику, и совсем другое — сорвать помолвку влиятельному бизнесмену. Совершенно разные весовые категории. Вот это я влипла…

— Кому отдала? — парень глядит так, будто вот-вот набросится и придушит меня моим же фартуком. Отчего-то я не сомневаюсь, что он способен на такое.

— Бандюганам из своего поселка, которые Сеньку на счетчик поставили, — мямлю я, внутренне сжимаясь в крохотную точку.

— И откуда ты только взялась на мою голову, мошенница недоделанная?! — яростно выплевывает Толмацкий, а затем его кулак впечатывается в стену буквально в пяти сантиметрах от моей щеки.

Сколько не храбрись, а парень в гневе реально страшен. Того и гляди на куски меня разорвет.

На несколько секунд Стас прикрывает веки, словно мысленно уговаривая себя не гробить нерадивую Машу при свидетелях, а затем вновь вскидывает на меня глаза:

— Значит так, Зайцева, собираешь руки в ноги и дуешь в свой Мухосранск за кольцом, — приказным тоном цедит он. — Чтобы к завтрашнему, край послезавтрашнему дню оно было у меня. Решишь свинтить — я тебе такой ад устрою, что ты к своим бандитам еще за помощью побежишь!

Ох, нет, обратно в Сентябрьск мне сейчас никак нельзя. Тем более к Мансуру. В жизни с ним больше пересекаться не хочу!

— Поселок в трехстах километрах отсюда, — в отчаянии выпаливаю я. — Да и Мансур мне ничего не вернет! Он вор в законе, местный смотрящий, понимаешь? С такими, как он, шутки плохи!

— Мне плевать, это твои проблемы, — безразлично бросает Стас. — Если не вернешь кольцо, я передам это дело в руки доблестной полиции. Доказательства твоей виновности имеются. Ну так что, готова рискнуть свободой, Машенька?

От этого его «Машенька» за километр беспощадностью разит. Должно быть, именно так разговаривают со своими жертвами хладнокровные убийцы. Обманчиво ласково и чудовищно спокойно.

Ой-ей, вот это ситуация вырисовывается. Натуральный армагеддец, по-другому не скажешь. Кажется, пришло время для козырей, припасенных в рукаве. Без них мне, походу, не справиться.

— Знаешь, Стас, я думаю, не в твоих интересах рыть мне могилу, — собравшись с духом, заявляю я.

— Да что ты говоришь? — парень вскидывает брови. — И почему же?

— Потому что у меня тоже кое-что есть против тебя, — пытаясь вложить в свой голос как можно больше устрашающей убедительности, отвечаю я.

— Еще одни наручники? — саркастично уточняет он. — Извини, не напугала.

— А я еще не начинала тебя пугать, — многозначительно расширив глаза, запускаю руку в задний карман шортов, извлекаю оттуда телефон и, разблокировав его, подношу к лицу Стаса. — Полюбуйся-ка на это.

На экране — его фотографии в непотребном виде, сделанные в ту самую роковую ночь. Они у меня в галерее в избранном хранятся. Ну, чтобы под рукой всегда были.

Поначалу от увиденного лицо Толмацкого удивленно вытягивается, а пухлые губы складываются в обескураженное «о». Однако через пару секунд его шок внезапно испаряется. Парень берет себя в руки, закрывает рот, а потом и вовсе огорошивает меня совершенно равнодушным:

— И че?

— Ниче! — психую я, сбитая с толку его безэмоциональным ответом. — Если не заметил, ты тут без труселей вообще-то! Будешь до меня докапываться — выложу все в Интернет, понял?

— Пф… Выкладывай, — равнодушно пожимает плечами засранец. — Мне стесняться нечего, сама же видишь.

Вот это самомнение, видали? Того и гляди небосвод проткнет. Чем-чем, а комплексом неполноценности Толмацкий точно не страдает. Это ж надо быть таким самоуверенным, а!

От столь неожиданной реакции предполагаемой жертвы я впадаю в полнейший ступор. Я и подумать не могла, что мой план провалится с таким сокрушительным треском…

Рот распахивается в бесплодных попытках вымолвить хоть слово, а мозг словно оцепенел. Ни одной разумной ответной реплики не генерирует. На языке только «бе» да «ме» вертится.

Неужели Стасу действительно плевать на то, что его интимные фотки станут достоянием общественности? Или это просто умелый блеф, которым он маскирует истинные чувства? Лично мне на его месте было бы очень страшно… Но кто знает, может, у парней в голове все сильно иначе устроено? Мол, подумаешь, засветился без белья, с кем не бывает?