Проучить мажора

Глава 25. В гостях у Зайцевых.

Стас

— Здрасьте-здрасьте, Машенька! А ты это с кем?

Если честно, я был как-то морально не готов к встрече с десятком любопытно взирающих на меня женщин, облаченных в цветастые халаты. Нет, серьезно! Каждая, абсолютно каждая из них одета в халат! У кого-то он с подсолнухами, у кого-то с розами, у кого-то вообще с маками. Кажется, в Сентябрьске цветы на одежде — последний тренд сезона.

— Познакомьтесь, это Стас, — говорит Зайцева, сопровождая свои слова вертикальным взмахом руки. Будто она — музейный экскурсовод, а я — экспонат, который представляют публике.

— Всем добрый вечер, — хрипло отзываюсь я, слегка смущенный пристальным вниманием.

— Добрый вечер! — отвечают мне хором.

— Стас, познакомься, это моя мама, Алевтина Семеновна, — Маша указывает на сидящую в дальнем углу женщину.

На ней белая косынка, скрывающая волосы, и васильковый халат. В целом, сходство матери и дочери неочевидно: черты лица разные, да и фигуры совсем не похожи. Только глаза выдают родство. У обеих они ярко-голубые, с лазурным оттенком Карибского моря. Очень редкий и невероятно притягательный цвет. Надо же, выходит Зайцева не носит линзы. А я-то думал, таких глаз в природе не бывает…

— Очень приятно, Алевтина Семеновна, — растягиваю губы в одной из самых очаровательных улыбок в своем арсенале.

Думаю, мне надо произвести благоприятное впечатление на эту женщину. В конце концов, именно в ее доме я собираюсь ночевать.

— И мне, — она коротко кивает и переводит взгляд на Машу. — Ключи в сумке, в наружнем кармане. Сама возьми, а то у меня руки в тесте.

Непроизвольно опускаю глаза вниз и наконец замечаю, что вся честная компания занимается ничем иным, как лепкой пельменей. Да-да, женщины собрались на ночь глядя и в двадцать рук ваяют маленькие мясные пирожки. Ловко, шустро, умело. Прямо не люди, а конвейер.

— Ладно, — во вздохе Зайцевой слышится облегчение. — Я Стаса в Сенькиной комнате на раскладушке положу, хорошо?

— А пошто на раскладушке-то, Маш? — с хохотком вставляет женщина в ромашковом халате. — Чай мы тут взрослые, все понимаем.

— Цыц, Зинка! Че ерунду мелешь? — гаркает Алевтина Семеновна, а затем вновь обращается к дочери. — Тока это… Сеньку не буди, а то он сегодня пораньше лег. Уморился бедненький, в школе совсем их умаяли. Помнишь ихнюю учительшу по русскому? Ну, такая блондинка с косою? Так вот она с них по десять страниц написанного тексту требовает!

Среди женщин поднимается шумный гомон обсуждений современной системы образования, и они резко теряют к нам интерес. Воспользовавшись заминкой, Машка выскальзывает обратно в коридор, и я, само собой, следую ее примеру.

Когда мы вновь подъезжаем к дому Зайцевых, я чувствую себя так, будто по мне прошелся табун лошадей. Тело ноет от переутомления, голова чумная, глаза слипаются, а желудок тоскливо поднывает.

— Проходи, — Машка распахивает передо мной ворота, и мы оказываемся в своего рода сенях.

Ко входной двери дома ведет небольшое, выкрашенное оранжевой краской крыльцо, по обеим сторонам от которого располагается разная хозяйственная утварь: ведра, грабли, лопаты и прочий неизвестный мне инвентарь, видимо, предназначенный для возделывания земли.

В обычной ситуации весь этот деревенский антураж непременно вызвал бы во мне живое любопытство, ведь я словно на полотна Константина Юона [1] попал, но сейчас я настолько выжат, что просто молча прохожу мимо. Единственное, что в данный момент может меня впечатлить, — это горизонтальная поверхность, на которой можно растянуться и уснуть.

Внутри дома Зайцевых все так же небогато, как и снаружи: старенькая потертая мебель, дешевенький линолеум на полу, старомодные скатерти на столах и впечатляющее обилие гортензий на подоконниках. Однако, стоит отдать должное хозяевам и признать, что, несмотря на неказистость интерьера, в их жилище впечатляюще чисто. Ни пылинки, ни соринки нигде не видать.

— Есть хочешь? — интересуется Маша, распахивая холодильник. — Холодец есть.

— Тащи сюда, — отвечаю я, еле сдерживая широченный зевок.

Девчонка ставит на стол гигантскую металлическую тару, заглянув в которую я первым делом замечаю толстый-претолстый слой белого жира. Не подумайте, я и раньше ел холодец… Но он был прозрачный, с отборным мясом и зеленью. Не то что этот…

— Боже, ты бы видел свое лицо, Толмацкий! — смеется Маша, которая, в отличие от меня, выглядит на удивление бодрой. — Че скривился как среда на пятницу?

— Я жир не люблю, — чистосердечно признаюсь я. — С детства.

— Поняла уж, — кивает она. — Сейчас сниму.

Маша переносит тару на столешницу кухонного гарнитура и принимается самозабвенно над ней колдовать. Гремит посудой, звенит приборами и тихонько что-то мурлычет себе под нос. Как ни странно, в этой среде девчонка смотрится очень гармонично. Она знает, где что лежит, двигается проворно и явно чувствует себя в своей тарелке.

— Ты здесь выросла, да? — невольно любуясь плавными изгибами ее стройного тела, интересуюсь я.

— Угу, — отзывается она, не оборачиваясь. — Но оставаться здесь дальше не хочу. Я люблю этот дом и поселок, но… Мое место все же в городе.

— Почему?

— Там больше возможностей, — поясняет Маша. — Больше путей, по которым можно пойти. А здесь все живут плюс минус по одному сценарию, и он, говоря откровенно, меня совсем не привлекает.

Она ставит передо мной тарелку и, о чудо, на холодце нет ни грамма жира. Он прозрачный и аппетитный. Именно такой, каким и должен быть.

Я настолько голоден, что проглатываю свою порцию чуть ли не вместе с тарелкой, а затем незамедлительно требую добавки. С загадочной улыбкой на губах Зайцева выполняет мою просьбу, и, накормив меня до отвала, отводит в крохотную комнатушку своего брата, который вовсю дрыхнет, укрывшись одеялом с головой.

Осторожно, стараясь не шуметь, Маша достает их шифоньера со скрипучими дверцами раскладушку и сооружает на ней некое подобие постели. Простынь, подушка и даже ватное одеяло — полный комплект для крепкого сна.

— Ну вот и все, — шепотом сообщает она, коротким выдохом сдувая со лба волосы. — Спокойной ночи.

То ли из-за усталости, то ли из-за темноты Маша кажется мне чертовски симпатичной. Есть что-то милое и невообразимо прелестное в этих пухлых щеках и бирюзовом взгляде, который даже через полумрак ночи щекочет нервы.

— Спокойной ночи, — застываю в дверном проеме напротив нее.

Лунный свят мягкими серебряными полосами озаряет ее лицо, и я, не удержавшись, подношу к нему руку. Шутки ради. Просто для того, чтобы посмотреть на Машкину реакцию: позволит приласкать или все же отпрянет?

Черчу большим пальцем линию от уха до подбородка и замираю у основания нижней губы. Девчонка смотрит пристально, будто зачарованная. Не моргает, почти не дышит и, что самое любопытное, не одергивает мою ладонь. Интересно, почему? Ей действительно приятно или это просто часть ее хитроумной игры?

[1] Константин Юон — русский и советский художник-живописец, мастер пейзажа.