Проучить мажора

Глава 37. Настоящая подруга.

Маша

— Она не поймала! Не поймала! — с пеной у рта доказывает Надька Сорокина, тыча в меня пальцем. — Пусть Вера еще раз кинет! А то так нечестно!

— Честно, нечестно… Букет выбрал свою хозяйку, — разводит руками тамада. — Видать, Машка у нас первая замуж пойдет, — он стискивает мои плечи и вперяется в меня осоловелым взором. — Че, Машуль, есть за кого?

— Ой, отстань, а! — скидываю его руку и тяну Сорокиной этот треклятый букет. — На, Надь, бери, он мне не нужен. Можем считать, что это ты поймала.

Девчонка печально оттрюнивает губу и одаривает меня таким обиженным взглядом, будто я украла ее молодость и превратила в сморщенную старуху:

— Нет! Это так не работает! Надо либо самой поймать, либо хотя бы в полете коснуться!

Матерь божья! Кто ж знал, что у этого безумного обычая еще и свои правила есть? Поймать, коснуться, работает, не работает… Жесть какая-то!

Получив от Надьки еще один уничижительный взор, я хватаю за запястье Ленку и тяну ее за собой. Мне нужно как можно скорее покинуть эту сумасшедшую свадьбу. А то уже мочи нет.

— Ты-то хоть, надеюсь, на меня не злишься? — спрашиваю я у подруги, пока мы сквозь толпу продираемся к столику Толмацкого. — Ну, за то, что я Вериным букетом по башке получила?

— Да брось, Манюнь, не бери в голову, — смеется Онегина. — У Надьки просто на почве замужества крыша уже поехала. Ей ведь в июле двадцать пять будет. Часики-то тикают.

От упоминания о тикающих часиках мои глаза закатываются сами собой, но от колкого комментария я все же воздерживаюсь. Не очень хочется развивать тему свадебного помешательства дальше. И так уже оскомину набила.

— Праздник окончен. Пора спать, — чеканю я, бесцеремонно вклиниваясь в уединенную беседу Толмацкого и розовощекой танцовщицы.

Эти двое до сих пор сидят за дальним столик и трогательно мурлычут. Такие милые, что аж тошнит.

— О, а вот и будущая невеста пожаловала, — пьяно растягивая гласные, Стас кидает взгляд на букет, который я зачем-то до сих пор держу в руках. — Как дела, Машенька? На свадьбу позовешь?

Я не пойму, они все сговорились, что ли? Коллективно решили свести меня в могилу под марш Мендельсона?

— Глупости это все! — с отвращение отбрасываю гортензии на стол. — Так ты идешь с нами? Или продолжишь общение с новой знакомой?

Впиваюсь недобрым взором в льнущую к Толмацкому блондиночку и угрожающе стискиваю челюсти. Если б не уголовный кодекс, расцарапала бы ей физиономию в лоскуты, а то уж больно она у нее приторная. Но закон, увы, не на моей стороне. Приходится держать себя в руках, выражая презрение исключительно мимикой.

— Скорее, второй вариант, — Стас нагло ухмыляется, тем самым подливая масла в огонь моего бешенства.

— Да что ты? И какие у вас дальше планы? Может быть, ты отведешь ее к себе? Хотя… Погоди-погоди, чуть не забыла, — издаю театральный вздох, а затем резко повышаю голос, — тебе же некуда ее вести!

Несколько секунд мы с Толмацким безмолвно боремся взглядами, а потом он неопределенно поводит плечами:

— Ну… У меня есть машина…

— О, браво! Отличная идея! Давай только узнаем, по вкусу ли она придется твоей подружке? — наигранно хлопаю в ладоши, а затем вновь фокусируюсь на блондинке, которой, судя по ее смущенному выражению лица, явно некомфортно в нашей компании. — Девушка, вы как? Не против потрахаться на заднем сиденье Мазерати? Быстро, задорно и максимально унизительно.

— Ты чего несешь, чокнутая? — шипит Стас, округляя глаза, а потом торопливо обращается к своей не на шутку перепугавшейся танцовщице. — Ты ее не слушай! Она не в себе… Ку-ку, понимаешь?

— Вот, как ты обо думаешь? — драматично прижимаю ладонь к груди. — А раньше ведь в любви признавался! Цветы дарил! Но стоило нам переспать на заднем сиденье, как…

— Эм… Вы меня извините, — блондинка суетливо поправляет подол сарафана и вскакивает на ноги, — но я, пожалуй, пойду…

— Ты куда? — разочарованно выдыхает Стас.

— Да мне… Мне… В общем, надо, — выпаливает она и, спрятав глаза в пол, поспешно ретируется.

Что ж, поздравляю, Мария! Миссия выполнена, девица нейтрализована, и при этом физически никто не пострадал! Успех? Еще какой!

— Довольна? — Толмацкий одаривает меня мрачным взором. — Добилась своего?

— В общем-то, да, довольна, — без лишней скромности подтверждаю я. — Но ты не думай, я не из вредности тебе личную жизнь порчу… Нам правда пора. Спальных мест в доме нет, поэтому мы втроем, — обвожу взглядом его и Ленку, — будем ночевать в бане.

Заявляю с уверенностью, выражение лица Толмацкого стоит того, чтобы провести ночь в окружении тазов и березовых веников. Обескураженный, сбитый толку, с удивленно изогнутыми бровями и приоткрытым от недоумения ртом — парень напоминает ребенка, который вдруг узнал, что Деда Мороза не существует.

— Как… Как это в бане? — слегка заикаясь от растерянности, переспрашивает он. — Там же вроде… Моются?

— Ну, кто-то моется, а мы поспим, — вмешивается в разговор Лена, пытаясь непринужденной улыбкой разрядить атмосферу. — В этом ничего такого… Нас же не на кладбище ночевать отправили, верно?

Вот, что значит, настоящая подруга. По-любому, сама не в восторге от этой идеи, но, чтобы поддержать меня, делает вид, что ничего против не имеет.

— Ага, — согласно киваю я, а потом вновь смотрю на Стаса. — Да ты не ссы. Я тебе что-нибудь подстелю, и ты разницы с раскладушкой даже не заметишь.

— Час от часу не легче, — он обреченно потирает слегка припухшие от усталости веки, нехотя встает со стула и немного виляющей походкой направляется к выходу.

Видно, что парень пьян, но при этом вроде как держится. Не дебоширит, не отключается и передвигается без посторонней помощи. Вообще к мужчинам подшофе я отношусь с долей брезгливости, но к Толмацкому, как ни странно, подобных чувств не испытываю… Даже под градусом ему удается сохранять природную привлекательность и некое внутреннее достоинство, которым могут похвастаться единицы местных мужиков.

— Манюнь, я только за вещами домой заскочу, — Онегина мягко касается моего локтя. — Туда и обратно, ладно? Ты, смотри, без меня не засыпай — посекретничаем.

Подруга заговорщически мне подмигивает, а я согласно трясу головой, мол, конечно, посекретничаем. Хотя, говоря откровенно, секретничать мне совершенно не хочется. Единственное, о чем я мечтаю, — это принять горизонтальное положение и утухнуть. Желательно — поскорее, потому что этот сумасшедший день меня порядком подзадолбал.

Но Ленка — моя лучшая подруга со школьных времен, и в этот приезд мы с ней почти не общались. Поэтому придется сделать над собой усилие и наверстать упущенное.

— Ну давай рассказывай, что у тебя на самом деле с Толмацким? — шепотом интересуется Онегина, когда мы располагаемся на широком ватном одеяле, расстеленном на полу вместо матраса.

Стаса мы решили уложить в парилке, в которой, разумеется, никакого пара сейчас нет, а сами устроились в предбаннике, потому что тут места побольше. Парень вначале сопротивлялся, даже порывался уйти спать в машину, но в итоге вспомнил о надувном матрасе, завалявшемся у него в багажнике и, расстелив его на деревянной полке, угомонился.

— Да я же уже все рассказала, — отзываюсь, широко зевнув. — Я сперла кольцо его отца, которое кровь из носа нужно вернуть…

— Да я не про это, — отмахивается подруга. — Между вами химия есть? Он тебе нравится?

В предбаннике темно, но даже сквозь полумрак я вижу, как светятся любопытством ее глаза.

— Нет, конечно! — возмущаюсь я. — Он же тот еще козлина! Соньку, соседку мою, помнишь? Вот. Он ее до смерти обидел, она потом две недели рыдала…

— Да ну? — с сомнением тянет Ленка. — А че случилось-то?

— Да как обычно… Переспали, а на следующий день он ее типа знать не знает.

— Хм… Надо же…

— Ага, — вздыхаю я. — Поэтому нет, Толмацкий вообще не в моем вкусе… Слишком избалованный, слишком самовлюбленный, слишком наглый…

— Но краси-и-ивый, — мечтательно вставляет подруга. — Блин, Манюнь, я тебе честно скажу: таких офигенных парней отродясь не видела…

— Да, но с лица воды не пить…

Мне как-то не по себе от того, как откровенно Ленка восхищается Толмацким.

— А с пресса пару капель слизать можно, — пошло смеется она.

— Да ну тебя! — легонько толкаю ее в бок и тут же внезапно догадываюсь. — А ты часом сама в него не втюрилась?

— Честно? — Ленка снова хихикает. — Втюрилась немножко.

Признание подруги обваливается на меня, подобно гранитной плите. Придавливает своей тяжестью и мешает дышать. А еще напрочь лишает дара речи, поэтому ничего, кроме заторможенного мычания, я из себя выдавить не могу.

— Знаешь, Манюнь, я тут подумала… Раз он тебе правда не нравится, можно я с ним счастья попытаю? Ну, просто мне вначале показалось, что я ему тоже приглянулась… В самую малость, но все же, — напористым шепотом продолжает Онегина. — Ты же сама говорила, что мне нужно нормального городского парня найти, помнишь? Что с нашими местными отбросами каши не сваришь. Вот я и подумала, ну точно, с кем мне здесь встречаться? Одни алкаши да женатики… А если со Стасом срастется, перееду в город, к тебе поближе… Разве не здорово, Манюнь?

Не здорово. Совсем-совсем не здорово. Но произнести этого вслух я не могу. Гордость, вставшая в горле комом, мешает.

Не знаю, почему, но от Ленкиных слов меня как-то резко бросает то в жар, то в холод. Плечам и рукам становится зябко и неуютно, хотя я лежу под теплым байковым пледом, а щеки, напротив, вспыхивают от внезапно прилившей к ним крови. Смесь противоречивых эмоций затапливает грудь, и я оказываюсь совершенно бессильной перед лицом новой, пугающей реальности.

Ленке нравится Толмацкий? Вот черт! Как так-то?

Нет, я понимаю, что минуту назад активно убеждала ее в том, что равнодушна к нему, и это правда, но… Ох, глупость какая-то… Почему мне сейчас так неприятно? Словно занозу в сердце засадили. Хочется поскорее выдернуть ее, избавиться, чтоб не нарывала, а она, зараза, с каждой секундой лишь глубже впивается.

— А как же Сонька, Лен? Ты же в курсе, как Стас с ней обошелся… — цепляюсь за единственное возражение, которое не стыдно озвучить.

— Знаю-знаю, у нее не сложилось… Но это же не значит, что и у меня не сложится? Все люди разные. Кто-то создан друг для друга, кто-то нет, — возражает она.

Ну так-то да. Тем более, что сравнению с щуплой Сонькой, Ленка — настоящая секс-бомба. Пышная грудь вкупе со смазливой мордашкой делает ее по-настоящему неотразимой в мужских глазах. Что уж говорить, все они ведутся на красивые сиськи и милое личико.

Немного помолчав, я откидываюсь на спину и упираюсь взглядом в затянутый ночным мраком потолок. Какая двойственная у меня все-таки натура! Ведь сама же злюсь на Толмацкого, поношу его на чем свет стоит… Но при этом какого-то черта страдаю от одной лишь мысли, что у него с Ленкой может что-то быть.

Хотя… Может, оно и к лучшему? Если Онегина приберет Стаса к рукам, мне будет в сто раз проще выкинуть его из головы. Это станет своего рода точкой в изматывающей эпопее наших с ним отношений, полных ненависти, неопределенности и нездорового влечения.

Да, пускай Ленка пытает счастья, мне-то что? Тут все свободные люди.

— Делай, что хочешь, — легонько пожимаю плечами и делаю глубокий вздох. — Я же говорю, мне все равно.

— Спасибо, Манюнь, — чувствую, что Онегина улыбается. — Я тогда, если ты не против, прямо сейчас пойду… Может, он не спит еще? — она откидывает плед и поправляет лямки на своей тонкой шелковой сорочке, которая кажется совершенно неуместной для ночевки в бане. — А ты отдыхай, ладно? Мы тихонько, шуметь не будем…

С этими словами она осторожно пробирается к двери, ведущей в парилку, и, распахнув ее, скрывается из виду. Усилием воли отвожу взгляд в сторону и закусываю щеку с внутренней стороны. Мне надо переключить внимание, сменить фокус боли, что не дать слезам, настойчиво жгущим роговицу, излиться наружу.