Проучить мажора

Глава 19. Небесная кара.

Маша

Злые слова Стаса звенят металлом и яростью, а грубые движения рук наполняют первобытным страхом все мое существо. Как именно он собирается выбивать из меня дурь? Надеюсь, не тем же способом, которым обычно выбивают пыль из ковра?

Едва я успеваю подумать об этом варварском методе, как ладонь Толмацкого с размаху приземляется на мою правую ягодицу. Нежная кожа тотчас вспыхивает болью, будто ее прижгли раскаленным железом, а из глаз брызгают слезы всколыхнувшегося протеста:

— Ай! Прекрати!

Возмущенный вопль эхом прокатывается по лесу, но Стас на него никак не реагирует. Очередной удар хлестко охаживает левую сторону моего многострадального зада, и я вновь неистово дергаюсь, предпринимая еще одну неуклюжую попытку освободиться.

— Не рыпайся, чертовка! — парень жестко встряхивает меня, вынуждая уткнуться носом в немного влажную, пахнущую сыростью землю. — Ты так налажала, что теперь не отвертишься! Надо отвечать за свои поступки!

— Так я же не специально, Стас! Ай-ай! — от звонких шлепков ягодичные мышцы непроизвольно напрягаются, а голову затягивает шумом битого стекла.

Поверить не могу, что все это происходит взаправду! Я валяюсь на траве, а Толмацкий лупит меня по заду, словно помещик провинившуюся крестьянку! Я, конечно, действительно натворила дел, но телесные наказания отменили лет этак сто назад! Он что, до сих пор не в курсе?

— Не специально, говоришь? — после очередного хлопка рука Стаса не взмывает вверх, а, слегка пульсируя, замирает на моей коже. — А опоила ты меня тоже не специально? И обокрала, наверное, по чистой случайности?

Теперь в его голосе помимо злости слышится обида. Затаенная. Мальчишеская. Глубокая.

— Я… Я… Черт, ну прости! — к горлу подступает горький ком досады и сожаления. — Прости меня! Я совершила ошибку!

Терпеть не могу девиц, которые чуть что начинают реветь, но, как назло, именно это сейчас со мной и происходит. Молчаливо текущие слезы перерастают в сдавленные всхлипы, а голос становится тонким и писклявым. Не знаю, что именно стало последней каплей в чаше моего самообладания — грубая выходка парня или исклевавшее душу чувство вины. Да это в принципе и неважно. Важно то, что я расклеилась и ною прямо на глазах у Толмацкого. Словно истеричка какая-то.

— Ошибки, Маша, надо исправлять, а не множить, — он наклоняется ниже, и его горячее дыхание обжигает ухо. — Только ты этого никак не поймешь.

Пальцы Стаса чуть сильнее сжимают мое саднящее и наверняка жутко красное бедро, а затем внезапно ослабляют хватку. Отстранившись, парень отползает в сторону, освобождая меня от веса своего тела, и я наконец получаю возможность глотнуть воздуха полной грудью.

Восстановив сбившееся дыхание, торопливо одергиваю вниз задранную юбку и, откинув со лба спутанные волосы, перевожу взгляд на Толмацкого. Он сидит на земле, привалившись спиной к старой кривой березе, и, кажется, о чем-то размышляет. Вокруг царит полумрак, но понемногу привыкшие к темноте глаза все же различают черты его красивого хмурого лица — губы плотно сжаты, взгляд возведен к небу, а напряженные желваки по-прежнему ходят ходуном.

Проползаю несколько метров и, шумно шмыгнув носом, пристраиваюсь по соседству.

— Черт бы тебя побрал, Толмацкий, — с укором заявляю я, пытаясь усесться поудобней. — Попа теперь, похоже, неделю гореть будет!

Стас ничего не отвечает. Продолжает гипнотизировать небосвод и перекатывать на зубах воображаемую жвачку.

— Слушай, ну мне это… Правда стыдно, — немного помолчав, говорю я. — Я реально косяк: и перед отцом тебя подставила, и тачку испортила… У меня с самого детства такая проблема: плохо вижу грань и поэтому постоянно ее переступаю, — издаю тяжелый рваный вздох и тоже вскидываю глаза наверх. — Но Ариэль я не со зла царапнула, сам же знаешь. Просто ты как начал: «Левее, левее!», я запаниковала… Ну и сдуру вправо руль выкрутила.

Вряд ли мое запоздалое раскаяние способно исправить сложившуюся ситуацию, но я чувствую, что должна озвучить свои чувства. Пускай коряво и нескладно, зато искренне.

— Знаешь, о чем я думаю, Зайцева? — наконец отзывается Стас.

Вопрос, скорее, риторический, но я все равно решаю вставить свое заинтересованное:

— О чем?

— Кажется, настало мое время расплачиваться за грехи, — неожиданно выдает он.

И снова молчит. Никаких расшифровок и пояснений. Понимай, как хочешь, называется.

— Эм… Что ты имеешь в виду? — убедившись в том, что он не собирается продолжать мысль, спрашиваю я.

— Я ведь тоже далеко не подарок. Какую только фигню не творил… Нет, воровать не воровал, конечно, — окатывает меня осуждающим взглядом, — но вел себя порой как придурок.

Это он, наверное, о разбитых девчачьих сердцах говорит. По крайней мере, мне очень хочется в это верить. Услышать раскаяния бабника — мечта любой женщины, которая хоть раз была жертвой мужской полигамии.

— И вот господь посылает мне тебя, — Толмацкий поворачивается ко мне лицом, и наши носы едва не соприкасаются друг с другом. — Чокнутую проходимку, которая путает право и лево. Ну чем не небесная кара, а?

Стас опять меня обвиняет, но, в отличие от прошлых раз, его голос звучит не злобно, а устало. Создается ощущение, что парень вконец измотан и на скандал у него не осталось сил. Даже на вялую ссору и то не осталось. Кажется, максимум, на что он способен, — это философски рассуждать о божественных расправах под куполом вечернего звездного неба.

Слегка сощурившись, Толмацкий скользит по мне внимательным взором, и я отвечаю ему тем же. Зеленоватое мерцание его глаз пьянит и завораживает, зарождая в голове странные образы и фантазии. Чувствую себя загипнотизированной коброй перед факиром — ни моргнуть, ни пошевелиться не могу… Его взгляд обезоруживает, отупляет, задевает за живое.

Боже… Зачем он так смотрит? Будто душу из меня высасывает и на ниточку своего обаяния нанизывает. Будто издевается. Будто смерти моей хочет!

Нет, нельзя. Мне никак нельзя тонуть в омуте его обманчиво-невинных глаз. Он утянет на дно, а я не выплыву. Не справлюсь, не совладаю, захлебнусь… А потом что? Финал таких дурманящих гляделок мне давно известен: слезы, разорванные в клочья нервы, боль… Оно мне надо? Нет, конечно, нет. Один раз уже обожглась, больше не хочется.

Неимоверным усилием воли разрываю наш зрительный контакт и отворачиваюсь в сторону. Сердце, сбесившись, колотится о ребра, а руки предательски дрожат. Да что же это со мной такое? Почему трясусь как осиновый лист на ветру? Неужели на чары этого смазливого мажора повелась?

Крепись, Маша, крепись! Не сходи с ума! В рядах влюбленных в Толмацкого дур слишком большая конкуренция. Ты ее точно не выдержишь.