Проучить мажора

Глава 45. Откуда не ждали.

Маша

Мы целуемся долго и самозабвенно. С бешеным энтузиазмом и безудержной экспрессией. У меня даже создается ощущение, что мы вот-вот съедим друг друга, ведь между нами столько химии, столько электричества… Боже, никогда ничего подобного не вытворяла!

А все из-за того, что губы Толмацкого — это смесь сахара и волшебства. Они пробуждают во мне самые низменные желания и вместе с этим возносят к небесам. Вынуждают трепыхаться, дрожать и сдавленным шепотом умолять о продолжении. Сводят с ума, обезоруживают, превращают кровь в кипящую лаву.

Но, несмотря на явное помешательство на губах Стаса, где-то в глубине сознания зреет мысль, что мы в доме не одни. В соседней комнате наверняка рубится в комп мой братец, а на кухне чаевничают родители. Мы не можем поддаться соблазну здесь и сейчас. Это слишком рискованно и неправильно…

— Стас… Стас, подожди! — пыхчу я, когда его ладонь подныривает под подол моего платья. — Ты же понимаешь, что в доме стены картонные?

— Чего? — нехотя разлепив веки, парень глядит на меня так, будто я с ним на китайском изъясняюсь.

— Нас услышат, — смущенно лепечу я, натягивая ткань обратно на свой оголившийся зад. — Да и я пока не готова…

Не подумайте, что я какая-нибудь ханжа, но правило пяти свидании никто не отменял! За последние дни мы со Стасом, конечно, здорово сблизились, однако мне нужно время, чтобы разобраться в собственных мыслях и чувствах. А то сейчас в голове сплошная сумятица.

— Ладно, понял, — выдыхает он, откидываясь обратно на спину, и тут же принимается нервно покачивать ногой.

Понять-то, может, и понял, но по лицу вижу, что недоволен. Мужчины в принципе крайне чувствительны к отказам, а Толмацкий, походу, вообще впервые в жизни «нет» услышал. От того-то и бесится.

— Ты мне тоже нравишься, — решаю, что дальше тянуть с ответным признанием не стоит. — Ты оказался таким смелым и решительным, что мне теперь вдвойне стыдно за свои проступки перед тобой. Прости меня, Стас. Правда прости. Я понимаю, что этими пустыми словами ничего не изменишь, но…

— Для меня это не пустые слова, — перебивает Толмацкий, и его лицо вновь проясняется улыбкой. — Они очень много для меня значат. И я уже давно тебя простил, Маш.

Несколько секунд мы безмолвно смотрим друг на друга, и я прямо чувствую, как на сердце становится легче. Да, у меня по-прежнему куча неразрешенных проблем, но груз вины давит уже не так сильно. Как ни крути, а прощение все-таки — великая вещь. Благодаря нему даже дышится свободнее.

— Ну раз развлекаться не будем, давай хоть вздремнем, а? — широко зевнув, предлагает парень. — А то меня кроет не по-детски. Ни черта не выспался.

— Ты спи, а я чуть-чуть полежу и пойду, — отвечаю я. — Мне кое-что сделать надо.

— Надеюсь, «кое-что» — это не очередная афера, из которой мне придется тебя спасать? — с подозрением спрашивает Стас.

— Нет, с криминалом я завязала, — усмехаюсь я. — Не переживай.

— Смотри мне, — он шутливо грозит пальцем, а затем, взбив подушку, укладывается поудобнее.

На то, чтобы провалиться в сон, парню требуется каких-то несколько минут. Поначалу он осоловело хлопает ресницами, изредка поглядывая на меня, а затем его веки окончательно смыкаются. Дыхание выравнивается, делается глубоким и спокойным, а тело полностью расслабляется.

Какое-то время я с затаенной радостью любуюсь его совершенным профилем, а потом, сама того не замечая, тоже погружаюсь в дремоту. Поначалу поверхностную, но постепенно наполняющуюся сновидениями и красками.

Резкий стук в дверь заставляет вздрогнуть и от неожиданности подпрыгнуть на месте. В первые секунды пробуждения я с трудом осознаю, где я, сколько я проспала, и самое главное — кто это обвивает меня руками, тесно прижавшись со спины.

— Манюнь, открой, мне поговорить нужно, — раздается жалобный голос Ленки, мгновенно возвращающий меня к реальности.

Тру веки и, приподнявшись на локте, оборачиваюсь на Стаса. Парень выглядит помятым и ничего не понимающим. Видимо, тоже только что проснулся и никак не может въехать в происходящее.

— Я знаю, ты злишься, но это правда важно! — не унимается Онегина, продолжая постукивать по дереву. — Ну пожалуйста!

— Ленка пришла, — зачем-то сообщаю Стасу шепотом, хотя он, наверное, и сам догадался.

— Впустишь? — так же шепотом интересуется он, поправляя слегка задравшуюся футболку.

— А у меня есть выбор? — закатив глаза, слезаю с кровати.

За ту минуту, что мы с Толмацким приходим в себя, Ленка успевает толкнуть длинную тираду о дружбе, покаянии и прощении. При этом в речи бывшей подруги то и дело мелькают высокопарные, напыщенные словечки, которых раньше я в ее лексиконе не замечала. Не удивлюсь, если перед тем, как идти сюда, Онегина начиталась в Интернете христианских статей о добродетели. Ну, для того, чтобы расширить базу аргументов в свою пользу.

Зная ее, я не сомневаюсь, что она всячески пыталась оправдать свой подлый поступок. Ведь по натуре Ленка вовсе не хищница: она совершает ошибки по глупости, а не из-за жестокости, и потом, вероятно, жалеет. Страдает, может, даже по-своему.

А еще она одержима идеей любить и быть любимой. Всю старшую школу только и слушала ее причитания о том, что надо бы завести отношения, найти приличного парня. Да только где его найти, если у нас в поселке народу раз, два и обчелся?

Бубнов вот нормальным был, на общем фоне выгодно выделялся. Но его я к рукам быстренько прибрала. И выходит, что Ленка как бы осталась у разбитого корыта. Годы идут, а она все одна. Но вы не подумайте, к ней сватались всякие-разные, но у Онегиной тоже губа не дура. Абы кого не хочет. Надо, чтобы и положительный, и симпатичный был. Ну и с деньгами, само собой. Чтоб не хуже других жить.

Она и к Руслану-то, скорее всего, потянулась только потому, что хотела урвать кусочек желанной жизни. Попробовать ее на вкус. Хотела почувствовать себя нужной, хотя бы на короткое время. Не знаю, какие чувства она испытала в итоге, но что-то мне подсказывает, радостью там и не пахло. Все-таки Ленка не совсем бессовестная. Слабая, завистливая, бесхарактерная — это да. Но не бессовестная.

— Чего тебе? — распахиваю дверь и вперяюсь в Онегину недобрым взглядом.

Первый шок от предательства уже схлынул, но смотреть на нее по-прежнему неприятно.

— Я поговорить хочу, — Ленка заплаканная, но выглядит решительно. — Войти можно?

— Ну входи, — нехотя отодвигаюсь в сторону, пропуская ее в комнату.

Общаться с ней совсем не хочется, но я понимаю, что просто так она не отстанет. Пусть уж вывалит все, что у нее на душе, и идет с миром. Проклятья ей вслед я посылать не стану, но и подругами нам больше не быть.

— Маш, я понимаю, что исправить ничего невозможно, но я хочу, чтобы ты знала, я искренне сожалею, — она тихонько вздрагивает, очевидно, подавляя всхлип, а затем продолжает. — Мне очень стыдно за свой поступок, и если бы можно было отмотать время вспять, я бы…

— Время вспять не отматывается, Лен, — мрачно обрываю я. — Так что давай без лирики.

Поджав губы, Онегина понимающе качает головой, а затем запускает руку в сумку, висящую у нее на плече, и извлекает оттуда черный бархатный футляр. Задумчиво повертев коробочку в руках, она кладет ее на мой письменный стол и снова поднимает на меня глаза.

— Что это? — боясь собственных чересчур смелых предположений, спрашиваю я.

Голос звучит неестественно и хрипло. Видимо, сел от волнения.

— Быть того не может! — восклицает Стас, который все это время молча наблюдал за нами, сидя на кровати.

Словно ошпаренный, он вскакивает на ноги и, подлетев к столу, хватает коробочку. Сердце спотыкается, замирает на бесконечно долгий миг, а затем ошалело пускается в пляс. И все потому, что мои предположения оказались верны: в футляре действительно лежит фамильное кольцо Толмацких.

Пребывая в глубочайшем потрясении, я перевожу недоуменный взгляд со Стаса на Лену и обратно. Силюсь что-то сказать, но язык будто одеревенел, совсем не слушается.

— Откуда у тебя кольцо, Лен? — к Стасу дар речи вернулся раньше, чем ко мне.

— У Мансура забрала.

Вот вам и глупенькая Ленка. Мы тут коллективно жизнью рискуем, пытаясь его добыть. А она просто взяла и забрала. Прямо сюр какой-то.

— Ты прикалываешься, да? — из моего рта вырывается истеричный хохоток.

— Нет, — Онегина по-прежнему глядит на меня. Пристально и напряженно.

— Да объясни ты толком! — нервничаю я. — Ничего не понимаю!

Чувствую, что морально не вывожу происходящего. Мозг попросту отказывается корректно обрабатывать входящую информацию, раз за разом выдавая ошибку.

— Я к Вере с Вадиком пошла. Вкратце обрисовала ситуацию, — огорошивает Онегина. — Вадик обещал, что поговорит с Мансуром, а через пару часов принес кольцо.

Черт возьми! Ленка — гений! И как мне только самой в голову не пришло подобраться к Мансуру через Веру и ее новоиспеченного мужа? Ведь Вадим с Мансуром двоюродные братья!

— И все? Он кольцо просто так отдал? Без всяких дополнительных условий? — мне все еще трудно поверить в услышанное.

— Я не знаю, если честно, — жмет плечами она. — Вадим ничего толком не рассказал. Велел только тебе и Сеньке держаться подальше от Мансура и его ребят. Быть тише воды, ниже травы, понимаешь?

— Кажется, да…

— Ну вот. В общем, прими это в качестве моих извинений, Маш.

В замешательстве оглядываюсь на Стаса, на губах которого дрожит счастливая улыбка, и сама начинаю улыбаться. Поначалу растерянно, а потом широко и довольно.

Вот уж воистину! Помощь пришла, откуда не ждали!

— Я… Я даже не знаю, что сказать, Лен, — развожу руками и шумно выпускаю воздух из легких. — Спасибо.

— Пожалуйста, — она тоже выдавливает слабую улыбку.

— А ты Вере, получается, про нашу ссору рассказала?

— Да, пришлось, — вздыхает Онегина. — Она все спрашивала, почему на мне лица нет и все такое… Ну я и выложила все, как есть.

— А она что? — зачем-то любопытствую я.

Просто очень интересно, как правильная и рассудительная Вера отреагировала на столь возмутительную выходку младшей сестры.

— Сказала, что простить можно многое. Но только тем, кто этого прощения действительно заслуживает.

И Лена, очевидно, попыталась заслужить.

Не скажу, что после возвращения кольца обида на нее вмиг отступила, но в душе, определенно, стало солнечней. Ведь, предав меня, Онегина могла просто перечеркнуть нашу дружбу, махнуть на нее рукой, дескать, ну что ж теперь поделаешь?

Но она не сдалась. Не выбрала путь наименьшего сопротивления. Несмотря ни на что, протянула мне руку помощи, о которой я даже не просила.

Выходит, ее слова о ценности нашей дружбы не совсем пустой звук?