Разгуляй

ГЛАВА XVI: СУГУБО МОСКОВСКАЯ

А не безумством ли была сама женитьба? Все решилось буквально за неделю со дня нашего знакомства. Правда, Лену я увидел давно, еще на первом курсе, — она училась на втором. Три года я украдкой наблюдал за ней и восторгался. Я не смел не то что заговорить, но даже бросить на нее неосторожный взгляд, потому что держалась она на факультете подчеркнуто обособленно (как говорится, «всегда без спутников, одна») и было в ее облике что-то недосягаемое и величественное — даже несколько надменное, затаенное, гибкое, пружинистое. Во всяком случае, такой казалась она мне, пока мы не были знакомы. Изредка я видел ее в раздевалке или проходящей по коридору и невольно задерживал свой взгляд на ее прямом, туго перехваченном в талии стане. Откинутая назад, гордо поставленная голова увенчана короной пышных пепельных волос. А под короной — холодный и недоступный взгляд больших серых глаз. Да и сами черты лица — высокий чистый лоб, красиво очерченные чувственные губы, мягкий овал подбородка, чуть вздернутый капризный нос — создавали некий обобщенный образ женщины XVIII века — нечто среднее между рокотовскими красавицами и знаменитым портретом герцогини Де Бофор, что в Эрмитаже…

Три с лишним года любовался я этой красавицей, но не мог, не смел подойти. Между тем, как выяснилось потом, она едва ли не с первого взгляда поняла, что я у нее в сетях, и ждала только случая, чтобы извлечь меня на сушу. Но такой ситуации никак не получалось, потому что чаще всего я бывал на факультете в окружении девчонок. Сначала мы выступали неразлучной троицей с Женей и Светой, а потом, когда окончательно назрел разрыв с Женей, я стал появляться на филфаке в иных, чаще всего случайных сочетаниях… Лена почувствовала в этом приближение нашей встречи. Но я и в мыслях не мог представить, к чему все это идет, и продолжал любоваться ею издалека.

В зимнюю сессию, сдав последний экзамен, пришедшийся как раз на Татьянин день — на 25 января, мы с ребятами традиционно отметили его «на Марсе». Пробыв там ровно столько, сколько нужно для того, чтобы быть веселыми и еще раз почувствовать всю прелесть студенческой беззаботности, мы разошлись кто куда. Делать было нечего, и я отправился на факультет, где хорошее настроение всегда могло найти широчайшие возможности для полной реализации.

Поднялся на лестничную площадку четвертого этажа, которая всегда, особенно в зимнее время, считалась филиалом психодрома и на которой обычно гнездились все лодыри и бездельники филфака. В густом табачном дыму, нависавшем здесь словно лондонский туман, я встретил как раз тех, с кем было хорошо и весело. Поразглагольствовав с полчаса, я вдруг заметил, что на площадку вышел «Восемнадцатый век» — так я условно окрестил Лену, пока мы не были знакомы. «Восемнадцатый век» прошел мимо нас и направился к лестнице. А минуту спустя вслед за «Веком» направил свои стопы я. Что-то подтолкнуло меня: «Иди!» На втором этаже мы поравнялись и несколько ступеней шли, будто бы не замечая друг друга. Но тут я почувствовал, что «Век» приравнивает свои шаги к моим. Все заклокотало во мне. Нужно было скорее начать разговор.

— Ну что, отстрелялись? — как бы между прочим, с напускной бравадой бросил я.

— Нет, сегодня была консультация, завтра сдаем последний.

— Что же это вы промахнулись с Татьяниным днем?

— А когда Татьянин день?

— Сегодня!.. Грех, девушка, забывать календарные университетские даты.

— Я очень уважаю людей, которые знают и чтут старые традиции. Всегда мечтала встретить человека, который объяснил бы мне все это.

У меня гулко-гулко заколотилось сердце. Но как ответить на такой сногсшибательный реверанс? Быстро овладев собой, я решил немного пошутить:

— Уж кому-кому, а вам просто невозможно, по-моему, не знать всего этого.

— Почему?

— Потому что вы будто бы вышли из восемнадцатого века.

— Как это?

— Вид у вас такой. Я условно для себя окрестил вас «Восемнадцатым веком».

— Ой, а я все время представляю вас вышедшим из девятнадцатого века! Правда… Вы очень похожи.

Я возликовал: значит, она и раньше обращала на меня внимание!..

— Ну вот и встретились два века — восемнадцатый и девятнадцатый, — засмеялся я. — Встретились в двадцатом, А теперь будем знакомы…

— Меня зовут Леной.

— А меня — Лёней.

— Ой, опять совпадение! — радостно воскликнула Лена.

Мы стояли перед университетской решеткой на Моховой… А вокруг царила такая фантастическая зима, что не помрачиться разуму было просто невозможно, так же как невозможно было не влюбиться. А если учесть, что в нас обоих уже давно таилось это чувство, то в такой ошеломляюще прекрасный вечер оно не могло не прорваться наружу. Я никогда в жизни не видел столь обильного снегопада. Исполинский непроницаемый белый занавес, соединив небо и землю, скрыл все вокруг. Огромные мохнатые хлопья снега плавно вальсировали в треугольниках света, струящегося из-под фонарей, и, прежде чем опуститься на землю и обрести вечный покой, легко и беззаботно кружились в своем последнем танце, искрясь трепетными и ослепительно звонкими блестками. Вся Москва светилась от такого обилия снега, что ровным покровом лежал на тротуарах и мостовых, повисал шапками на густых кудрявых ветвях университетских лил и деревьях Александровского сада, сверкал на крыше приземистого Манежа и стройных шатрах кремлевских башен, облепил зубчатые стены Кремля и все, все вокруг. Куда ни глянешь, все белым-бело. И люди, идущие по улице, и транспорт, проносящийся по просторной, похожей на заснеженное поле Манежной площади, — все освежено праздничным, сверкающим и чистым снегом… Это было то короткое мгновение, когда природа противоборствует всему, что стремится превратить девственно чистое покрывало земли в грязную изнемогающую жижу, растаптываемую бесчисленными ногами прохожих и размалываемую ребристыми жерновами автомобильных шин.

В ту пору, когда мы вышли из университета, сила была еще на стороне природы, и оттого снег блистал так победоносно, что даже ночное московское небо казалось каким-то воссиянным от этого невесть откуда взявшегося щедрого снегопада. За разговорами незаметно подошли к метро «Калининская». Лена поднялась на ступеньку и остановилась.

— Мне сюда, — сказала она, глядя на меня сверкающими, радостными глазами.

Это был не взгляд, а фосфорическое сияние, вобравшее в себя все счастье нашей встречи и излучавшее несказанную радость желания. А у меня от этого взгляда кружилась голова… Нужно было что-то предпринимать — предложить погулять, проводить до дому или, наконец, распрощаться. Мы стояли на грани расставания, но поверить в него было просто немыслимо. Меня цепко держал гипноз Лениного взгляда, в котором, казалось, сияла вся Вселенная — с этим фантастическим снегопадом и разлившимся вокруг ласкающим серебристым светом, с ошеломляющей неожиданностью сегодняшней встречи, обрушившейся на нас подобно этой ослепительной снежной лавине… Наша предпрощальная пауза затянулась, и Лена, не дождавшись от меня ни слова, решила взять инициативу в свои руки.

— Все сегодня так прекрасно, что даже не хочется идти в метро, — сказала она и сверкнула глазами.

— Действительно, может, погуляем, а? — только и смог выговорить я.

— С удовольствием! Мне так приятно быть с вами…

С тех пор как первокурсником я увидел Лену, мне даже не мечталось услышать от нее такое. И вот в этот фантастически прекрасный вечер Татьянина праздника словно ожила сказка. Мы бродили среди тихих арбатских переулков, и мир открывался нам заново… И так уж получилось, что весь этот вечер с нами был Пушкин. Может быть, мемориальная доска на здании свела нас с ним, может — обилие снега, но Лена стала читать пушкинские стихи. Она великолепно понимала и чувствовала Пушкина — искрометного, трепетного и живого. Лена читала взахлеб — а моему счастью не было предела. Я пьянел от радости, тупел от восторга и бессвязно поддакивал и мычал всякую бессмыслицу. В своей увлеченности мы даже не заметили, как резвый колючий морозец, играючи, подкрался к нам. Стало зябко, и мы решили зайти в кафе-мороженое «Арбат». Это был первый и самый милый приют в нашей полугодовой эпопее… Все в тот вечер было замечательно: и мы еще были на «вы», и мы не могли насмотреться друг на друга, и мы еще не могли выговориться — и мы еще ничего не могли. Это был первый триумф нашего безумства.

Выйдя из кафе, снова долго-долго бродили бесконечными арбатскими переулками. Тогда их было значительно больше, чем теперь, потому что строительство Нового Арбата только еще начиналось. И мы, два века — XVIII и XIX, волею колдовской прихотливой судьбы оказавшиеся в этом сказочном мире, чувствовали себя здесь в своей стихии. Ничто не нарушало наших фантазий. И даже такие неумолимые атрибуты современности, как замершие у панелей автомобили, были чудесным образом скрыты от нас огромными снежными сугробами. Мы путешествовали по сказке, по таинственным лабиринтам древнего города, фантазировали чудесные истории, вызывали тени его великих обитателей… Теперь я был окончательно убежден, что Лена — это подлинное и самое совершенное воплощение XVIII века со всеми знаменитыми ритуалами куртуазности и очаровательной прелести, что я призван служить ей и поклоняться… Именно тогда снова вспомнил я свою давно забытую рыцарскую триаду. И именно тогда решил для себя, что должен, непременно должен стать рыцарем этой прекрасной куртуазной дамы…

После сессии у меня осталось три свободных дня, сэкономленных от учебного отпуска. Кроме того, я утаил от мамы двести восемьдесят рублей за изготовление эскизов к плакатам для Бюро новой техники, где я подрабатывал в то время. Я рассчитывал провести эти три дня, не стесняя себя деньгами, а остатки отдать домой. Еще в «Марсе» мы сговорились с ребятами на завтра фундаментально отметить окончание сессии. Обычно собирались у Славина или Правдиной, но в связи с тем, что определенного плана у нас не было, решили встретиться у университета часов в шесть, а там видно будет… Все вроде бы шло своим чередом, но вчерашний вечер спутал все карты, а потому дома не сиделось…

Я всегда любил, да и сейчас люблю произвольно выбранные московские маршруты. Москва в таких путешествиях представляется мне таинственным государством, различные земли которого имеют свои законы, свою географию, свою историю.

Столбовая дорога в моем государстве проходила от Разгуляя к Манежной площади и соответственно делила его на два фланга-материка: Вотчина и Земство — или в географическом переосмыслении нечто вроде Европы и Азии. Поэтому мое государство, как и Россия, было двуединым. К Вотчине относились земли, что были ограничены когда-то Китайгородской стеной, — от Арсенальной башни через Театральную, Новую и Старую площади к Кремлевской набережной. Сюда же примыкали Зарядье и Замоскворечье с Пятницкой, Ордынкой, Полянкой, Якиманкой — словом, от Солянки до Шаболовки. Земство было значительно обширней. Оно включало район Бульварного кольца от Яузских ворот к Покровским, Сретенским, Петровским, Никитским, Арбатским — вплоть до Замоскворечья, где материки соединялись. К Вотчине относились также земли, лежащие между Садовым кольцом и Бульварным, — такие, как район Харитонов, окрестности Собачьей площадки, переулочная чересполосица Покровки, Остоженки… Были отдаленные, но привилегированные колонии — такие, как Сокольники, Измайлово, Преображенка.

Само собой разумеется, что столицей моего государства была Манежная площадь. Отсюда я начинал свои обходы-путешествия. Сначала я посещал заповедные земли, находящиеся в вассальной зависимости от Манежа, — такие, как Охотный ряд, Моховая, Волхонка. Затем отправлялся в Республику Арбат, числившуюся на положении Новгорода Великого в древнем русском государстве. Потом навещал тороватое Замоскворечье, либо разудалое Зарядье, либо Пречистенское княжество, либо Якиманское ханство, либо Бронную автономию, либо шел куда-нибудь в неизведанные края.

Но была в моем государстве еще одна область, наделенная чрезвычайным суверенитетом. По отношению к ней я никак не мог подобрать форму внутреннего устройства, потому что даже республика казалась в данном случае слишком уж обыденной. И я придумал для нее особый статус Вольницы — Вольница Разгуляй. Такой приоритет земля получила, во-первых, из-за названия, во-вторых, в силу родственного ко мне отношения и, в-третьих, из-за тех традиций, которые сложились здесь в седой древности. Еще в далекие давние времена заморский гость оставил в своих записках о Москве такие строки: «За Земляным валом на перекрестье дорог в Красное село и Добрую слободу (то есть на Красносельскую улицу и в Доброслободский переулок) есть в Москве зело злачное место, обильное кабаками и кружалами. Русские любят отводить душу за городом…» Знаменитое, видать, было место — раздольное, коль со всей столицы, с посадов, с дальних и ближних слобод собирался сюда после непосильных трудов подневольный люд московский, — собирался, чтобы отвести душу, чтобы излить свои беды-печали.

Земляной вал — или теперешнее Садовое кольцо — был в те времена последней гранью нашей столицы. Дальше шли слободы, за ними — села и деревеньки подмосковные, а там уж рукой подать до знаменитого Владимирского тракта. Издревле исхожена Владимирка. Крестным ходом проторена, ратниками промерена, голытьбой оплакана, колодниками проклята… Издревле сходятся пути московские на старой Владимирской дорожке…

В день Покрова ударит в большой колокол Иван Великий — и отзовутся ему в ответ все сорок сороков московских. А из златоверхого Успенского собора уже выносят чудотворную икону Владимирской Божией Матери. На родину, во Владимир-град, крестным ходом отправляется Заступница. Отслужат ей молебны на Соборной да еще на Ивановской площадях, да у Чудова, да у Спасского монастырей… А там уж переливчатым звоном встречает Чудотворную Ильинка улица. Здесь, у первых посадских ворот, близ храма святого пророка Илии, еще молебен. А дальше по всей Маросейке-улице — посчитай, что церквей, что приходов — и всюду молебствия аж до самых до Покровских ворот. А уж у праздника, у престольного собора Покрова Пресвятой Богородицы, заглавная служба… Несут Чудотворную люди знатные да именитые, а следом, что хватает глаз, смерд да иной черный люд по осенним промозглым колдобинам вприпрыжку поспешает. Сколько его соберется у последней грани московской — у Земляного вала. Тут прощается Москва с матушкой-заступницей. Горько прощается, с болью, со слезами — удастся ли свидеться вдругорядь? Что за год воды-то утечет… Будем ли живы? Молись, проси о помощи матушку-заступницу милосердную…

А за валом, на взгорке, у ближнего горохового поля ушлые басманники повелением государя и великого князя Московского уже закладывают на месте прощального торжественного молебствия дивную церковь Сретения иконы Владимирской Божией Матери со пределами во имя святого великомученика Никиты и Рождества Иоанна Предтечи… Да хранит Господь Бог и святые угодники исконно русское хлебопашеское ремесло. Был бы хлебушко-батюшка на Руси, а там и любое лихо не страшно. Да будет мир и благодать в Басманной слободе.

Проплывет по Басманной Чудотворная и выйдет на то самое, всей Москве известное перекрестье дорог. Тут большой отдых перед дальним странствием до самого до Владимир-града. Отдыхает Чудотворная… Нет, не отдыхает — за грешный люд московский всевышнего бога молит. И идут поклониться ей, пресветлой, темные людишки из ближних и дальних сел московских — идут из Елохова, из Красного, из Семенова, из Измайлова, из Черкизова, из Преображенского да из скольких еще — всех не перечислишь. Идут и несут ей, единой, все свои неисчислимые — большие и малые беды и невзгоды.

Отправилась в дальний путь матушка — и вроде осиротела Москва.

Переминаются с ноги на ногу черные работящие смерды московские, почесывают затылки — тяжеле аль легче стало, кто его знает, кто разберет. Главное, дело сделано — по домам пора, вечерять пора. Важные-то баре, чай, после сытной праздничной трапезы по лавкам разлеглись. А тут хучь косушку пропустить, промочить горло! Оглянулся, ан! — уж хитрый кабатчик-лавочник раскинул свои тенета. Ловко орудует, выжига! Звенят мужицкие пятаки да алтыны в тугую шинкарскую мошну, течет по нечесаным мужицким бородам хмельная брага, гудят хмельные мужицкие головы… Эх, разгулялся худой народишко в славный двунадесятый праздник Покрова Пресвятой Богородицы! Эх, людное место, бойкое!..

Но, чу!.. Снова ударил вестник на Иване Великом — и отозвались в ответ все сорок сороков московских… Выводит через праздничные Спасские ворота́ великий князь московский свою старшу́ю дружину. Идет воевать Рязань ли, Тверь ли, Казанское ли ханство, а путь все тот же. На перекрестье дорог ждут князя меньши́е подручные дружины… Эка народишку собралось! Почитай, со всей вотчины… Прощай, люд московский! Прощайте, жены, дети, матери и сестры любезные!. Прощай, столица белокаменная! Удастся ли свидеться? Чай, не на гулянку собрались… В такой путь и сердце облегчить не грех. Лей, лей, выжига! Лей, кривая душа! Мало ты шельмовал нашего брата? И тут норовишь ужулить?! У-у, выжига! Прибью! Разгуляюсь напоследок! А живы вернемся — вовсю развернемся! Разгуляемся… Эх, людное место, бойкое…

Чу?.. Не слышно ли басовитого вздоха Ивана Великого? Не отзовется ли ему набатным ударом Богоявленье, что в Елохове, али басманные приходы, али какие еще? Не крадутся ли по пятам сыскные ярыжки?.. Нет, никого не видать, ничего не слыхать — все тихо… А ты лей, лей, выжига! Лей полнее! Да свету приубавь, да молчи больше… Платить чем будем, спрашиваешь? Сегодня, брат, гривнами платим. А завтра — ищи-свищи в поле ветер… Пути неближние — Дон-река, степи Заволжские, леса Муромские, море Хвалынское, а там край света — Сибирь дремучая… Эх, разгуляемся! Лей, лей, выжига! Да не поглядывай на дверь-то! До бога высоко, до царя далеко! Дьяк приказный тоже стражу кликнуть хотел, да приумолк навеки в своих палатах на Варварке… То-то, помалкивай! Эх, разгуляемся напоследок!

— А что, не гудит ли большой колокол Ивана Великого?

— Э, паря, башка твоя дурная гудит, а не колокол…

— Что башка? Спину не разогну, совсем хребёт свернул. На Яузе-реке баржу грузили — к Волохову, на Варяжское море.

— Дело немудреное…

— А ты сам — велик ли мудрец? Кто таков? Откудова будешь?

— В бору на полянке пни корчевал…

— Видать, глыбко сидят. Эко руки трясутся.

— В нашем деле рука не дрогнет…

— Велик промысел… А, пей — все едино!

— Подайте, касатики, Христа ради, вдове бесприютной.

— Откудова бредешь, бабка?

— Из Мурома, касатики, из Мурома.

— Тягучая дорога, темная…

— Темная, касатики, тягучая — голодная.

— Присядь, бабка, замори червячка, промочи горло.

— Горе в вине не утопишь… В аккурат сороковой дён ноне, как сынка родненького лишилась. Одна на всем белом свете осталась, сиротинушка, бесприютная… Ой, горюшко ты мое горькое…

— Пригубь, бабка, чарку — отлегнет от души. Да и мы кормильца твово — царствие ему небесное — помянем. Пей, хрестьяне чернопашные!.. А ты лей, лей, выжига! Наливай с походцем!..

— Чу… Снова звонят! Что ноне за праздник?

— Совсем очумел ты, мило́й! Али зенки винищем залил? Глянь в оконце: колодников с Самотеки на старый Владимирский тракт гонят.

— Лихие, знать, люди.

— Не обмануть да не украсть — бог счастья не даст. То-то, пей да помалкивай…

— Эх, горе горькое. Гудит башка, руки чешутся. Разгуляться бы…

И гудит, гудит, гудит, гудит хмельным гулом людное перекрестье дорог за Земляным валом… Валом валит сюда нужда людская — тяжкая, непомерная. Валит, чтобы в разудалом веселье или хмельном угаре хоть на время забыть о своей треклятой доле, валит, чтобы утопить в вине ползучее горе-злосчастие… Валит, чтобы раз-гу-лять-ся… Людное место, горькое, разгульное.

Сколько горя, сколько радостей излито здесь, на этом старинном перекрестье. Но плохое забывается, а славное во веки веков живет. И поныне стоит Разгуляй! Только зело постарел, да лихость его поприутихла. Посолиднело перекрестье — площадью именуется. Но все равно, как и прежде, людно и говорливо здесь — все равно ведь перекрестье, старое перекрестье огромного города-государства…

Очень гордился я древним Разгуляем (слово-то какое — сочное, исконное!). От него проходила прямая дорога к столице моего государства — Манежу. Это был длиннющий маршрут троллейбуса № 5 — он шел от Елоховского проезда до самой до Краснопресненской заставы. Теперь этот маршрут расформировали. Можно, конечно, добраться до Манежа автобусом № 3, но только движение у него одностороннее… А может, нарушилась эта связь вовсе не из-за троллейбуса, а потому, что прошло время, и кончил я университет, и расстался со своими сказками и мечтаниями, и не хожу больше по своим заветным, заповедным землям — да и их-то шибко поубавилось… И осталась от всего моего государства Манежная площадь, на которую я до сих пор прихожу из всех ближних и дальних странствий. И еще седой Разгуляй — свидетель всех моих радостей и тревог, которые всегда и неизменно несу домой. Многое меняется в жизни, и трудно поручиться за что-нибудь наперед, но верю и знаю, что по своей воле никуда не уеду отсюда. Здесь гнездилось не одно поколение моих предков, и слишком многое связано с этими древними зданиями, с этими дорогами, с этим воздухом, чтобы лишиться всего этого или променять на благоустроенное жилье уныло однообразных новостроек.

Но все это теперешнее — так, к слову пришлось. А тогда, наутро после Татьянина праздника, с нетерпением выбежал я из дому. Времени у меня было с гаком, но все равно не терпелось. По привычке приостановился на парадном, осмотрелся — красотища! Хорош все-таки наш Разгуляйчик!

И опять… Вчерашние арбатские тени сбежались и средь бела дня обступили меня. Вот на углу Токмакова переулка мастерская, а рядом с ней жилой дом художника Федора Рокотова, — милый, несказанный, несравненный XVIII век!.. И еще Пушкин — он тут всюду, во всем, на каждом шагу. Как отозвалась бы на все это чуткая к пушкинской памяти душа Леночки!..

Вон — по другую сторону переулка — напротив дома Рокотова, в глубине заснеженного скверика, сиротливо приютился чудом уцелевший флигелек усадьбы Анны Львовны Пушкиной, — тетки поэта. Совсем в землю ушел домишко. Последние дни дотягивает. Вот-вот придут сюда дюжие великаны, качнут-пихнут молодецким плечом — и поминай как звали…

А неподалеку от Анны Львовны — через пять-шесть домов ближе к Разгуляю — вон в том уютном особнячке Кетчера, первого русского переводчика Шекспира, поселился ее единородный братец Василий Львович Пушкин. Александр Сергеевич частенько наведывался к своему дяде-поэту — «ты дядя мне и по Парнасу». Из михайловской ссылки сразу же после беседы с императором в Кремле примчался он на Разгуляй — в объятия сибаритствующего дядюшки…

А чуть подальше — на самом перекрестье дорог — возвышается еще один дом Пушкина, но уже не просто Пушкина, а сиятельного графа Мусина, что видно по внушительности, по вельможному барскому обличью. Однако Россия вечно будет благодарна этому графу, открывшему «Слово о полку Игореве»… Прежде дом принадлежал одному из «птенцов гнезда Петрова», замечательному ученому — «колдуну Якову Брюсу», о чем и поныне свидетельствует остов «гробовой доски» меж окнами второго этажа, на которой некогда были укреплены диковинные метеорологические приборы, наводившие ужас на суеверных обитателей расположенного напротив, всей Москве известного питейного дома. Не снесли присутствия такого нечестивого соседа захмелевшие буйные головушки — пустили в дом «колдуна» красного петуха. Еле ноги унес шустрый немец, укрылся на верхотуре башни стрелецкого полковника Сухарева, но и там, бают, не унялся: все лазал по крыше, флюгерочками поигрывал, шары бесовские в небо запускал… А на Брюсовом пепелище зело искусный мастер Казаков соорудил для сиятельного графа новый дворец, да вот не решился сбить со стены злополучную «гробовую доску», оттого, бают, во время грозного московского пожара в другой раз выгорела нутром эта каменная храмина со всеми несметными графскими ценностями…

Наискосок от Мусина-Пушкина, рядом со старинной — еще кукуевских времен! — аптекой «немца» Салагая, расположилась усадьба московского генерал-губернатора графа Закревского. Это его женой Аграфеной Федоровной — «беззаконной кометой», «бронзовой Венерой» — так безоглядно был увлечен пылкий Александр Сергеевич. Какие чудесные посвященные ей стихи читала вчера Лена!.. Ну, хватит об этом. Надо скорее ехать отсюда…

Подхожу к остановке. Людно, — наверное, давно не было троллейбуса. А голова сама по себе так и вертится словно на шарнирах. И на месте не стоится… Из автопоилки вышли двое, видимо, спозаранку заправившихся парней, — теперь это именуется современным, почти европейским сервисом: за два пятиалтынника чудо-автомат с ювелирной точностью отмеряет полновесный стакан мутноватого портвешка… Эх-ма! А ведь прежде здесь находилась еще одна московская достопримечательность — трактир «Рим» — ни больше ни меньше! А знаменито сие заведение было тем, что студенты получали здесь бесплатно бифштекс и пару пива… Это сюда, в «Рим», в годы беспечной юности с ватагой случайных встречных частенько наведывался студент Императорского высшего технического училища Андрей Туполев. Подозвав трактирщика, небрежно, как само собой разумеющееся, заявлял:

— Дюжину пива, бифштексов не надо…

— Но вы, господин скубент, единственный из кумпании, так сказать, при форме, — начинал юлить трактирщик.

— Опять за свое?! — сердился гость. — Или хочешь, чтоб я опять десять раз подряд переступал порог твоего «Капитолия»? И ты мне не только пиво, но и бифштексы подать обязан. Не то на всю Москву ославлю, что на Разгуляе брехун завелся — обета не исполняет, слова не держит!

— Да нет, я не то чтобы… Я мигом… Однако, господин скубент, вы единственный, так сказать… Непорядок это. Одна морока с этими господами скубентами… — и под веселый гомон компании выставлял требуемую дюжину: с ентими занозистыми господами лучше не связываться, все по-своему переиначат. Себе же накладней. Да еще и впрямь на всю Москву ославят. Истинный бог, ославят…

Э-ха-ха! Хорошо быть студентом… Но что-то троллейбуса нет. Может, пробежаться до Земляного? Погодка — блеск! Самая что ни на есть пушкинская — «мороз и солнце»… Взглянул еще раз: нет ли троллейбуса? — к Елоховской (так по привычке и до сих пор называют Спартаковскую улицу, потому что прижилось и укоренилось это исконное — такое родное и теплое! — слово; говорят, что в давние времена стоявшее здесь сельцо было окружено ельниками и ольшаниками — отсюда и название, — соседняя улица и поныне зовется Ольховкой). Так вот, взглянул я к Елоховской — и… Бог ты мой! Красотища-то какая! На небе ни облачка. Видно, все они опустились на землю вчерашним снегопадом. И в этой голубой беспредельной вышине под ниспадающими ярусами серебристых куполов величаво, горделиво и как-то по-праздничному радостно вознеслась бирюзовая громада патриаршего Богоявленского собора. Когда-то, на исходе все того же XVIII века, здесь, в старой приходской церкви Богоявления, что в Елохове, крестили младенца Александра Пушкина… Игривое зимнее солнышко звонко перекликается с вызолоченными главками куполов, нежно вплетает свои ласковые лучи в ажурные кружева крестов… Красотища — глаз не оторвать!.. Но лучше пойду… И, развернувшись на сто восемьдесят, зашагал мимо дома с веселой песней в душе. Хорошо, легко, радостно! Хрустит под ногами снежок…

А впереди уже оживает новое чудо, новая сказка — нарядная, стройная, устремленная ввысь красно-белая церковь Сретения Владимирской иконы (или, как называют ее по одному из приделов, церковь Никиты Мученика) — едва ли не самое совершенное из дошедших до нас строений зодчего Ухтомского. А заложили ее здесь — у ближнего горохового поля — еще в незапамятные стародавние времена ушлые басманники. Встала она на взгорке словно красна девица, румяная боярышня — кровь с молоком! — и аукается с добрым молодцем, с Богоявленским собором. Любуйтесь, люди добрые, какая ладная пара, подбористая… Ну вот, опять размечтался, опять в лирику ударился…

Иду дальше, а навстречу — старые знакомые. Вот на углу Бабушкина переулка классически сдержанный, изящный особняк Муравьева-Апостола — отца трех декабристов. Здесь вскипали жаркие споры, звучали стихи и музыка… Вот Константиновский межевой институт, первым его директором был С. Т. Аксаков, пристроивший сюда преподавателем исключенного из университета Белинского. А до Межевого института это был один из многочисленных дворцов всесильного екатерининского вельможи князя Куракина. Тут плелась паутина интриг, тут политиканствовали. Это отсюда, с бала французского посланника герцога Мармона в дни коронации Николая I, улизнул к Василью Львовичу Пушкину закадычный друг, приятель его знаменитого племянника Соболевский. В парадном вицмундире бежал он по улице как последний мальчишка, чтобы обнять опального поэта. А Александр-то Сергеевич — надо же! — не успел еще в себя прийти после совсем нешуточного объяснения с государем и тут же — на тебе! — уже дает первое поручение Соболевскому: завтра же с утра ехать к графу Толстому-Американцу и передать ему вызов на дуэль — за распущенную некогда сплетню, будто бы перед ссылкой в Михайловское родовитый болярин Пушкин был высечен на Сенной… Вот это темперамент! Ничего себе!

А тени все бегут навстречу, бегут… Вот лавка табачного фабриканта Бостонджогло — до сих пор сквозь бесчисленные побелки проступают на стенах названия диковинных для матушки-Москвы колониальных товаров… Узкий ход ныряет в грязноватый дворик, в котором укрылся, словно стыдясь своей замурзанной бесхозности, некогда изящный, отмеченный безупречным вкусом особнячок… И тут же начинается каменная, увенчанная античными слепками ограда другой усадьбы. Бог весть кто здесь жил, но последнего ее временного постояльца помнит даже наше поколение: сюда с эскортом (правда, не почетным, а конвойным) был доставлен из-под Сталинграда фельдмаршал фон Паулюс… И такое помнит наша история.

А вот эти два дома никак не могли предугадать своего будущего — оттого и вылезли в полной растерянности чуть ли не на середину тротуара. Эх, кабы знать, что станется с тобой этак века через три-четыре-пять, небось по-другому заговорил бы. Однако в отношении дальних планов у нас как-то не всегда сходятся концы с концами… Не учли, не рассчитали. А теперь вот — стой по-старому, как мать поставила. Да и не очень-то потревожишь таких почтенных старожилов: один из них — Дом грозного «верховника» князя Голицына — XVIII века рождения (ох уж этот «XVIII век»!), а другой — Путевой дворец Василия III, отца грозного царя Ивана, — на два с лишним века постарше… Сложенный из белокаменных квадров метровой толщины, залитый свинцом по швам и в перекрытиях, пятый век верой и правдой служит он людям. Чего-чего не повидал он за эти столетия!.. Вот оттого-то — из уважения! — и приходится нынче приубавлять пыл нашему шустрому современнику-автомобилю при встрече с этим почтенным старцем. Насупленными оконцами смотрит он напротив, в Гороховский переулок, и хоть насупился, но наверняка любуется своим красавцем правнуком — Демидовским дворцом с его знаменитыми Золотыми покоями. А рядом с этим дивным строением Казакова — скромный, невзрачный флигелек: здесь у своей сестры, жившей в казенной квартире Межевого института, останавливался Федор Михайлович Достоевский. А вон там подальше…

Ну хватит — позвольте откланяться, свидимся как-нибудь в другой раз. А сейчас мне пора, мне давно уже пора… Тут я прибавил скорости, на бегу раскланиваясь со своими старыми знакомыми, и, вскочив в троллейбус, помчался к Манежу.

Перед университетом царила непривычная тишина: курортный сезон отшумел, и психодром, укрывшись белым снежным одеялом, отдыхал от осеннего гвалта, поджидая говорливую весну. На факультет не пошел умышленно — решил выдержать характер и до условленного часа только мечтать о Лене. Постоял на распутье и — от греха подальше — отправился в Кремль. Там тоже было тихо и спокойно — не то что летом. Побродил по соборам, по привычке взглянул на окно Верхоспасской церкви, откуда, по преданию, выбросился Димитрий Самозванец, и направился к трофейным пушкам… Это тоже был мой старый, много раз исхоженный маршрут. Очень люблю я бродить по Кремлю. Все уж вроде высмотрел и вызнал в нем настолько, что хоть экскурсии води, а каждый раз прихожу и открываю что-то новое или переосмысливаю известное. Словно бездонность какая-то, за восемь веков накопленная, скрыта здесь. Вот и в этот раз Кремль еще чуточку приоткрыл себя.

С Соборной площади направился я на Сенатскую и, проходя под аркой храма Двенадцати апостолов, заметил протоптанную в снегу тропинку, ведущую налево. По ней прошел к крыльцу Патриарших палат, а там над тремя-четырьмя ступеньками виднелась чуть приоткрытая дверь и табличка «Прохода нет». Таких в Кремле можно встретить сколько угодно, но эта почему-то задержала мое внимание, и вопреки надписи поднялся я по ступенькам. Дальше идти не решился, но и уходить не хотелось. И действительно, чутье не обмануло. Вскоре появился какой-то сотрудник и спросил, что привлекло меня здесь. Я ответил, что зашел случайно, но в свою очередь поинтересовался, что представляют собой сейчас Патриаршие палаты… Завязался разговор, завершившийся для меня интересной экскурсией. Часть помещений была уже отреставрирована, и даже устроены экспозиции. Мой собеседник оказался научным сотрудником, занимающимся реставрацией палат.

Посещение Кремля показалось мне добрым предзнаменованием. С этим радостным предчувствием направился я через Спасские ворота на Красную площадь, а оттуда — в Зарядье и еще некоторое время бродил по его «косым» и «кривым» переулкам… И вдруг поймал себя на том, что какая-то суетность одолевает меня сегодня в этих милых сердцу местах: подходил к одному памятнику и тут же спешил перейти к следующему, словно хотел скорее закончить свое путешествие. Понимал, что еще есть время, и все-таки торопился…

Из головы не выходила навязчивая мысль, каким сюрпризом будет в нашей компании Лена. Вдруг я подумал, что традиционная в нашем обиходе «сладка водочка», главным патриотом которой являлся я сам, не совсем уместна в присутствии Лены, а потому нужно попытаться достать где-то коньяка, — вот наши-то удивятся!.. Новая мысль пришлась мне по вкусу, и я тут же приступил к ее воплощению. Надо сказать, что коньяк в те годы был дешевым, а потому и дефицитным. Однако здесь же, неподалеку, на улице Разина, находился совсем невзрачный с виду магазин с мало что говорящим названием «Продукты». Там при желании почти всегда можно было достать коньяк. В тот день мне ужасно везло, и желанный напиток оказался даже в свободной продаже. Пробив в кассе 8.24 и еще 70 копеек, я подошел к прилавку.

— Два коньяка и пару лимонов.

Позади раздался одиноко звучащий голос:

— Вот чудаки, вкуса не знают: коньяк заедать лимоном?

Я обернулся. Мою покупку комментировал седой, но довольно бодрый на вид мужчина в железнодорожной форме.

— Традиционно, — отозвался я.

— Традиция-то глупая, — продолжал тот. — Придумана слабоумным государем российским Николаем Последним.

— Слабоумный, а штуку мудрую придумал. Привилось…

— Дурные примеры заразительны… Благороднейший из напитков заедать таким резким продуктом, как лимон?! Тут нейтральные фрукты нужны, виноград…

— Ничего, лимончик — дело привычное! — заключил я, не желая сдаваться, но в то же время пораженный замечанием, видимо, большого знатока и ценителя «благороднейшего напитка».

По дороге в университет я решил, что сначала не покажу ребятам лимоны, а когда кто-нибудь заикнется о них, блесну эрудицией… На Моховой догнал Гришу Славина.

— Салют! — крикнул я. — Ну, что мы сегодня имеем?

— Сейчас что-нибудь придумаем, — сдержанно ответил он.

— А что такое?

— Да вроде негде собраться… Пришла телеграмма, что сегодня приезжает отец… А Ирка — в расстроенных чувствах и вообще отказалась прийти. Там опять размолвка.

Я так и сник от его слов.

— Вот это сюрприз… А я уже запасся горючим.

— Не пропадет… Отшвартуемся к Максу. Сейчас подойдут Олежек, Подкидов и Юрка Бочников, и махнем в Новогиреево.

— А кто из девчонок будет? — с тревогой спросил я.

— Наверное, никого. Устроим мальчишник.

— Как это? А где же все?

— Обе Светки уехали в дом отдыха, Лиля празднует день рождения матери, а Ирка, говорю тебе, в расстроенных чувствах.

— Вот это да! Что же делать-то?.. А я пригласил такую девочку!

— Ну и поехали к Максу.

— Что же она, одна будет? Да и поедет ли она за город?

— Да Новогиреево ближе, чем моя Хорошевка.

— Я понимаю. Но тут чисто психологический момент: одна с ребятами, да еще за город… Ведь мы только вчера познакомились. Но зато какая! Обалдеть!.. И на тебе — как назло!

— Да подожди ты мандражировать. Приглашай пока к Максу, а не поедет, придумаем что-нибудь… Можно еще Алке позвонить. А в крайнем случае отловим кого-нибудь на факультете.

— Если бы ты увидел ее, ты понял бы, из-за чего я мандражирую, — ответил я совершенно упавшим голосом.

Славин остался поджидать ребят, а я отправился зондировать обстановку. Перед аудиторией, где сдавала Лена, толпились девчонки как раз из-той группы, которую я знал лучше других на пятом курсе… И вот я подхожу к аудитории — «ба, знакомые все лица»! Я даже удивился, что никогда не встречал среди них Лены, но решил, что, может быть, она сдает не со своей группой, и опять подумал, что мне сегодня явно везет… Я не стал пока объявлять цель своего визита, а притворился, что пришел поздравить вчерашнюю именинницу. Сама собой возникла мысль отметить календарный университетский праздник, а заодно и окончание сессии. Меня такой поворот дела вполне устраивал — тем более что относительно Новогиреева можно было не сомневаться. Единственный вопрос — поедет ли туда Лена? Поэтому я отозвал в сторону Таню Циликиди и восторженно зашептал ей:

— Танечка, здесь сегодня должна сдавать такая эстетическая блондинка. Зовут ее Лена, фамилии я не знаю… Она словно вышла из восемнадцатого века…

— Войнова, что ли? — отозвалось сразу несколько голосов: мой «шепот» оказался услышанным всеми. — Она готовится…

Чуть приоткрыв дверь, я заглянул в аудиторию: за последним столом, вдали от экзаменатора, деловито и сосредоточенно «сдувала» что-то с книги моя несравненная Лена. Она подняла голову и, улыбнувшись, подмигнула мне.

— Вона зачем пожаловал Ланской!.. Смотрите, у него на лице северное сияние!.. — посыпались шутки.

Я ничего не мог ответить — от счастья помрачилось сознание. Надо мной посмеялись-посмеялись и успокоились, а немного погодя Таня незаметно кивнула мне, и мы отошли в сторонку.

— Танечка, а разве Лена в вашей группе?

— С первого курса…

— А почему же я раньше не встречал ее среди вас?

— Она с нами не знается… Между прочим, из-за этого я и позвала тебя. Будь с ней осторожен… или вообще не связывайся. Я предупреждаю по-дружески.

— Почему?

— Не сто́ит, говорю тебе. Сам потом поймешь.

— Да что ты, Танечка! Она же просто необыкновенная! Я давно наблюдал за ней и окрестил ее Восемнадцатым веком. А она, представляешь, тоже давно заметила меня и прозвала Девятнадцатым веком… Тут сплошные совпадения!

— Эх, Леня, Леня! Ребенок ты все-таки…

— Да будь я кем угодно, но представляешь, какое совпадение: встретились два века!

— То, что ты — редкое ископаемое, известно всем. Но о Войновой этого не скажешь. Внешность обманчива.

— Я бессилен перед красотой, «красота спасет мир»!

— Смотри сам. Я просто считала своим долгом предупредить.

— Эх, Танечка! Ничего-то мы не знаем не только о других, но и о себе. Я вот не знаю, кто она, что она… Но поверишь? Я ослеплен. Если бы ты знала, как она чувствует стихи! — привел я самый убедительный аргумент.

— Все понятно: Ланской в своем репертуаре.

— Нет, Танечка, я не о том. Она чувствует большую поэзию, а не просто знает стишки. Как она понимает Пушкина!.. Нет, я не встречал еще такой! Это всё!

— Ты, надеюсь, не успел еще сделать ей предложение?

— Ладно, Танька, не злобствуй… Я не в силах слушать твои колкости.

— Это ли колкости? Смотри, там не уколись… Кстати, ты все знаешь о ней?

— Танечка, перестань! Я ничего не знаю и знать не хочу! И хватит об этом. Закругляйся со своим атеизмом, забирай Галку и Олю и поехали в Новогиреево — отметим Татьянин день.

— Нет, в Новогиреево мы уже не успеем. Если бы в Москве, еще куда ни шло, можно было бы заехать после экзамена.

— Так до Новогиреева пятнадцать минут езды.

— Нет, это будет поздно: пока сдадим, пока доберемся до вокзала, а там — когда пойдет электричка… А потом назад возвращаться.

— Можно и там остаться: в нашем распоряжении половина дома… Или такси поймаем.

— Нет, это не то… А ты позови Войнову.

— Да в общем-то мы вчера договорились с ней. Не знаю только, поедет ли она в Новогиреево?.. Представляешь, как назло, и квартира в Москве накрылась, и все наши девчонки куда-то разбежались.

— За неимением гербовых… — съязвила Таня.

— Ну чего ты злобствуешь? Я, между прочим, и на факультет-то пришел, чтобы пригласить тебя. Даже не знал, что вы в одной группе. И вдруг смотрю… Даже обрадовался — вы все-таки знаете друг друга.

— А что, Войнова не хочет ехать?

— Да я говорю тебе, что не знаю. Я не видел ее сегодня. Но представляешь, как она поедет с нами одна? Мы ведь едва знакомы.

— Как одна?

— Ну, одна среди незнакомых ребят.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась Таня. — С великим удовольствием.

— Почему ты так говоришь? — взъерепенился я.

— Я ничего не говорю: сам все увидишь.

— Может, все-таки поедем, а?

— Да нет, вам и так будет хорошо… Кстати, с нами Лена не поедет наверняка.