Реализм и номинализм в русской философии языка

1. Субъект и объект

Мы убедились, что отношение к предмету исследования (горизонтальная линия объекта) не обязательно совпадает с методом исследования (вертикальная линия расхождений) слова и его содержательных форм. Соединяясь в различных сочетаниях, такие расхождения обусловили возникновение многочисленных философских направлений. Описать их все невозможно, особенно те, которые появились во второй половине XX века: круг развития еще не завершен, и потому суждения о них были бы поспешными.

Логика развития европейских форм сознания в XIX веке вплотную подвела к тому, что предмет, в течение всего средневековья воспринимаемый исходя из конкретной вещи, стал абстрактно конструируемым объектом, который, конечно же, породил соответствующего ему субъекта. В процесс познания включалось всё большее число вещей уже не конкретно вещного (номиналистический взгляд) и не отвлеченно предметного (точка зрения реалиста), но совершенно абстрактного характера. Это вызывало изменение вектора в исследовательском внимании к той же вещи-предмету, и концептуалистские концепции вышли на первое место с тем, чтобы волевым усилием или интеллектуальным напряжением сдержать разбегающиеся в противоположные стороны линии знака-слова или объекта-вещи. В начале XX века эту опасность философии имени уже осознали. Один из учеников Н.О. Лосского утверждал, что само понятие предмета устарело как пережиток субстанциально-вещного понимания мира, и вместо понятия предмет предложил понятие вещь = образ – вещь, представленную в разнообразной перспективе ее явлений.

Но давление со стороны позитивистски измеренного и сосчитанного объекта, который постоянно исчезает из поля зрения субъекта, требует и нового к нему отношения. Встает вопрос о новом методе, о соотношении субъекта и объекта, и личность вознамерилась остановить неуклонное развитие вещи, постигая либо сущность этой вещи, либо смысл этого процесса. Событие и факт разведены, поскольку не совпадают горизонтальная линия – отношение к предмету, и вертикальная линия – выбор метода. Возникает философия жизни как прямой ответ на мертвую систематику позитивиста, но в ответ рождается феноменологизм как новый способ выявления системы. Важнейшим достижением новейшей философии полагали в начале XX века «устранение объекта» из исследования, хотя на самом деле речь шла либо о единстве, либо о синтезе объекта и субъекта, в каждом случае с особым вниманием то на субъект, то на объект.

2. Направления философии

Изменение принципов философствования в начале XX века также подчиняется внутренней логике осознания личности в мире собственных представлений. Дошедшая в своем становлении до предела завершенности, зрелая парадигма европейской культуры XIX века вызывала необходимость в философском осмыслении накопленных коллективным co-знанием явлений сущего, что было обусловлено и общей интеллектуальной обстановкой в Европе.

Ключевая метафора этой культуры, развивавшаяся начиная с эпохи Возрождения, «человек есть мера всех ценностей» формирует свойственный европейской культуре антропоцентризм (и, конечно, европоцентризм). Это опять-таки повышает роль сознания и вызывает рефлексию о нем. Осознается категория значимости в системе соответствий как производной от собственного значения составляющих систему элементов; фиксируется новое понимание знака – как знака знака, т.е. символа. «Перекормленное символами» позитивистски ориентированное научное сознание – с одной стороны, и сохранение до конца еще не решенных проблем (по)знания собственного со-знания – с другой. Такова исходная расстановка целей нового философствования.

На этом фоне заметнее перераспределение отношений между субъектом и объектом. Теперь они не воспринимаются как равноправные, поскольку исходным отношением являлось отношение субъекта к объекту. Равнозначная эквиполентность прежней оппозиции «субъект : объект» сменяется принципиально новым типом противопоставления – привативной оппозицией с наличием обязательной маркированности одного из членов бинарного противопоставления по релевантному, т.е. диагностирующему данное различие двух оппозитов признаку. В указанной оппозиции маркирован либо субъект, либо объект; в их соотношении действует либо притяжение к субъекту ставшего инертным объекта, либо отталкивание от объекта в сторону активного субъекта. Сам идеализм как философское течение противопоставлен уже не реализму, но материализму, благодаря этому яснее становятся признаки самого идеализма и обилие его направлений. Главным образом идеализм диалектически раздваивается, формируя линии субъективного и объективного идеализма. Расширение сферы объекта расширяет сферу материализма, расширение сферы субъекта влечет ту же мысль к скептицизму и даже агностицизму. Целостно ценным идеализм остается только в совокупности всех своих ответвлений, но именно идеализм имеет возможность развиваться как создание человеческой мысли – как форма сознания и как немаркированный член новой бинарной оппозиции.

Трудно сказать, какой процесс предшествует: утверждение антропоцентрической мировоззренческой метафоры с фиксацией на ее основе субъекта как центра Вселенной, или же открытие четкой и ясной в научном смысле привативной оппозиции. Здесь испытываешь то же затруднение, что и при квалификации средневековых сдвигов в сознании: рождение принципа иерархии и фиксация градуальных оппозиций тернарного типа также совпадали во времени. Причинно-следственные отношения в этих процессах трудноуловимы – если они вообще существуют. Нам остается только за их совпадением признать векторную силу развития новой культурной парадигмы. Не научное знание вызвало к жизни самый главный исследовательский принцип исчисления объектов-феноменов, но идеология времени поставила науке некий новый предел, допуская развитие самой науки просто как один из позитивных результатов в мировоззренческом сдвиге co-знания. Применительно к началу XX века, во всяком случае, нет никаких сомнений, что это так. «Наука – это метод», что верно. Однако метод создается всегда вне науки.

Постоянно присущее философскому познанию стремление к абсолютному в новых условиях и в новых масштабах ценностей во многом редуцирует промежуточное, находящееся между познающим субъектом и целью его по-знания – абсолютным – феномен, за которым или в котором прежде хотели видеть само это сущее. Постижение сущего требует остранения феномена из светлого поля сознания. Отвлеченность абстрагирует. Символические формы, накопленные культурой, позволяли делать это опосредованно, минуя случайные проявления феноменов. Таким образом, возникает, в сущности, новый объект, объект максимально абстрагированный и сам по себе приближающийся к воплощенной сущности, абсолюту, потому что ведь абсолют абстрактен, это род рода, предельная общность общего как естественное продолжение в развитии мысли прошлого: углубление в сущее. Тем не менее, по-прежнему оставаясь целью познания, сам абсолют становится объектом. Именно это абстрактное сущее точнее было бы называть объектом, а не феномен, явленный субъекту как предмет (его раскрытие и было основной задачей XIX века). Объектом становится сущее, пребывающее в личности, в жизни, в понятии или в идеале.

В зависимости от оттенков, возникающих в субъекте при восприятии не аннулированного и не редуцированного, но преображенного объекта и формируются четыре основных направления философской мысли первой половины XX века:

· феноменологическое, для которого сущее пребывает в понятии, т.е. является сущностью (essentia);

· экзистенциальное, для которого сущее пребывает в жизни, т.е. предстоит как существование (existentia);

· персоналистское, для которого сущее пребывает в личности, т.е. оборачивается существом;

· интуитивистское, для которого сущее пребывает в идее, т.е. в самом узком смысле слова и предстоит как сущее.

3. Классификация

Не претендуя на оригинальность изложения или исчерпанность признаков, сравним друг с другом важнейшие структурные признаки, различающие основные направления философской мысли начала XX века, в той мере, как это связано с интересующей нас темой. Это феноменология (Ф), экзистенциализм (Э), интуитивизм (И) и персонализм (П) в их инвариантных особенностях.

Первое различие между ними состоит в отношении (координации) к связи субъекта – объекта. Идея координации между субъектом и объектом, т.е. вне-причинной связи их друг с другом, была использована почти всеми направлениями философской мысли, но в различном качестве и отношении. Важнейшим достижением современной философии многие считали «устранение объекта» из исследования, хотя в действительности речь шла просто об их единстве (тождестве) или синтезе, каждый раз с преимущественным вниманием на субъект или на объект.

· Для Ф это единство субъекта и объекта,

· для Э – тождество в их координации,

· для П объект дистанцирован от субъекта, но как бы растворяется в субъекте;

· для интуитивиста характерно восприятие объекта «в подлиннике» (субъект и объект равны как одинаково относящиеся к цельности мира, и подобное познается подобным), но происходит это в координации со столь же реальной идеей.

В понимании Н.О. Лосского, объект есть бытие в его отношении к акту суждения; это родовое (бытие) и видовое (объект) понятие, но поскольку процесс знания надындивидуален, то «объект знания имманентен процессу знания».

Второе различие касается пределов познания.

· Для Ф это направленность сознания (интенция) на вещь (лозунг Гуссерля: «назад к самим вещам!»),

· тогда как Э прокламирует направленность познания на смысл или значение вещи, которые важны лишь по отношению к ценности:

Это логический путь ratio.

· Наоборот, П утверждает психологическое освоение действительности, здесь важен субъект, а не объект: предметный мир предстает как объективизация желаний, воли, стремлений и подобных модальных констант личности; это уже не интенция, а мистический путь «изнутри», методом

· Для И именно Я творит события, тогда как объект создает условия и поводы (предоставляет факты). Познание как акт есть процесс знания;

Третье различие касается допустимой меры интуитивной формы познания с помощью сознания.

· Ф познает с помощью рациональной интуиции, понятой как интеллектуальное созерцание (Гуссерль);

· с помощью вдохновенной интуиции Э говорит о «корнях вещей» (Шестов);

· для П природа личности никогда не становится объектом, погружение в мир вещей означает потерю духовной уникальности:

– мистически происходит совмещение сущности (личности) и явления, а сама интуиция возможна в различных видах: интеллектуальная, эмоциональная, волевая и пр. (Бердяев 1969: 68).

· Для И интуиция есть непосредственное вхождение субъекта в объект (первичный опыт) – такова мистическая интуиция, которая часто понимается как симпатия (Бергсон); согласно Лосскому, интуиция чувственная (познаются материальные качества), интеллектуальная (познается мир идей: умозрение) и мистическая (познается Абсолютное) соединяются в общем процессе по-знания, который располагает еще и аксиологической интуицией (в этическом и эстетическом опыте ценность бытия также воспринимается непосредственно (Лосский 1911: 73).

Таким образом, в отличие от феноменолога интуитивист признает познаваемым все уровни бытия, т.е. одинаково и сущность вещей, и идею вещей (для Гуссерля только идея познаваема, тогда как сущность вещей – их чтó – остается трансцендентной сознанию).

По первому различию можно установить следующие различия. Устранение противоположности между субъектом и объектом для субъективного идеалиста есть средство подойти к истине:

· феноменолог: единство субъекта и объекта в утверждении их онтологического тождества;

· экзистенциалист: нерасчлененность субъекта и объекта в со-знании;

· интуитивист: синтез субъекта и объекта в познании;

· персоналист: объект растворяется в субъекте как знание.

Объективно все четыре позиции находятся в дополнительном распределении, соотносясь попарно, и тем самым представляют как бы взгляд на координацию субъекта и объекта с различных точек зрения трехмерного пространства бытия. В самом деле,

· феноменология и интуитивизм имеют отношение к теории познания, тогда как

· экзистенциализм и персонализм сосредоточены в основном на отношениях личности и бытия.

Вместе с тем в представлении субъект-объектных отношений

· феноменология и экзистенциализм представляют интенции субъекта на объект, а

· персонализм и интуитивизм видят объект как бы входящим (вплывающим) в поле зрения субъекта (отсюда даже обвинения в «скрытом материализме», что неверно).

Л. Шестов вообще полагал, что

Попутно ответим на вопрос: потому что реализм работает в образно-символической сфере концептуального квадрата, тогда как материализм, противопоставленный субъективному идеализму в крайних его формах, работает в сфере понятия. Реализм нуждается хотя бы в одном отсутствующем признаке (либо денотата, либо референта), тогда как материализм не может действовать и познавать, если у него нет в наличии и денотата, и референта, и десигната. Философский материализм потому и материализм, что способен решать задачи только тогда, когда все элементы уравнения известны.

Не то в четырех случаях разграничения; здесь интерес заключается именно в том, чтобы что-то было дано, а нечто – задано. Иначе – не интересно. В целом можно заметить, что

· феноменология направлена на уяснение сущности (сути) явления,

· экзистенциализм интересуется проблемой существования (экзистенция есть эссенция),

· интуитивизм выявляет сущее, а

· персонализм – существо (личность в различных проявлениях).

Нет взаимной противоположности ни одного из философских течений XX века, и только совместно они создают цельную парадигму своего философского времени. Существо в существовании – это личность в жизни. Сущность сущего – это концепт логоса. Следовало бы яснее прочертить различие между личностью сущего и качеством сущности, или сути. Сейчас мы видим соотношение в известном нам концептуальном квадрате:

Распределение философских точек зрения относительно друг друга объясняется некоторой неопределенностью личных позиций философов: позиция никогда не была чисто феноменологической или чисто интуитивистской, или какой-либо еще. Для каждого мыслителя оказывались возможными перемещения по горизонтали или по вертикали, но никогда – по диагонали нашей схемы.

Экзистенциалист Хайдеггер резко отрицал свое отношение к экзистенциализму, говоря о феноменологизме как своем направлении мысли, тогда как Бердяев признавал его и Ясперса за типичных экзистенциалистов; наоборот, интуитивист Лосский иногда называл себя персоналистом, Бердяев же – персоналист, а не интуитивист только потому, что всегда был против гносеологии как части философии (это «полиция философии»). Подобные расхождения вполне понятны, поскольку всякая репутация зависит от точки зрения: конкретные проблемы, например, проблемы бытия или сущности интересуют философа в той или иной работе. Но экзистенциалист Шестов, будучи дружен с персоналистом Бердяевым и входя в отношения с феноменологом Гуссерлем, одновременно резко критически высказывался против интуитивизма, добавляя,

и настаивая на преимуществе слуха перед зрением в процессе познания (интуиция от лат. intueri ʽсмотретьʼ):

Такова позиция экзистенциалиста, а мы добавим, что слышимый звук жизни экзистенциалист предпочитает видимым письменам культуры.

Равным образом Бердяев не признает феноменологического подхода в теории познания, но примиряется с Лосским, который, в свою очередь, никогда не соглашается с позицией экзистенциалиста. Возможна и взаимообратимость отношений, возникавшая в процессе личных схождений. Л.П. Карсавин заметил, что современный феноменологизм «вобрал в себя здоровое ядро интуитивизма» (Карсавин 1992: 91), но в общем движении феноменологизма к персонализму замечается удаление от Канта с приближением к Лейбницу (признание отчужденных, изолированных и автономных «монад»), так что «величайший представитель персонализма в истории философии Лейбниц» (Лосский 1994: 284), а «гносеология Гегеля есть интуитивизм», хотя и неразработанный теоретически (Лосский 1911: 112). Рассматривая указанные позиции в историческом плане, мы приходим к выводу, что у всех имеется предшественник, который в своей разработке предмета приуготовил создание метода.

4. Линии последовательности

Возвращение к самим вещам предполагает у Ф преимущественное внимание к объему понятия о вещи, а объектом изучения становится «интенциональный объект», т.е. образ (культурно-исторический образ предстает как парадигма культуры). Имея дело с настоящей вещью, Ф признает определяющее значение настоящего времени – здесь и теперь как принцип познания (вещь конкретна).

Э, напротив, не хочет заниматься миром вещей, понимать можно только их смысл; истинна субъективность, нужен не дискурсивный анализ, а самопогружение в себя, исследовать структуру своих переживаний. Здесь определяющее значение имеет будущее как возможность (проблемы эсхатологии, темы будущей смерти и т.п.).

При общем сходстве с Э персоналист в своей деятельности также устремлен к будущему, он ставит своей задачей «разгадывать тайны грядущего» (Бердяев).

Интуитивист в своей противоположности феноменологу всю систему своей логики строит на содержании, а не на объеме понятия, не занимается только миром вещей, а «качествует мир» (Карсавин); ср. (Лосский 1991: 259). Творчество, открытие возможно только в синтетических суждениях (там же: 329). Для И настоящее есть настающее:

Линии последовательности идут от настоящего в сторону прошедшего и будущего, так что понятие момента оказывается понятием грани, отделяющей два протяжения времени – прошедшего и будущего, их нет в единстве и целостности, потому что они превращаются друг в друга и составляют круг (там же: 137, 139 и сл.). Для И цель всегда важнее причины, т.е. теория И телеологична; причинная связь понимается лишь как практически удобная форма выражения символических связей.

С точки зрения содержательных форм

· Ф исходит из вещи и получает ее образ,

· Э исходит из жизни и получает понятие о ней,

· П исходит из личности и получает символ как содержательную форму своего знания о мире, с которой и работает как со своим предметом.

· Интуитивист же, как и в предыдущем случае, остается с концептом, поскольку идеал-реализм устремлен к идее-логосу как концептуму (осуществленному эйдосу).

Между четырьмя направлениями мысли нет непроходимой пропасти, хотя на гносеологическом уровне между ними расхождений больше, чем на онтологическом. Так, Ф с его устремлением к феномену не соединим с интуитивизмом с его обращенностью к ноумену и в принципе (мы убедимся в этом) не соответствует русской ментальности. Ф отторгается от «вещи в себе», в то время как И склонен ее признать и познать.

5. Цель

В отношении цели исследования намеченные направления также не согласуются друг с другом.

Для Ф характерен поиск сущности в феномене, т.е. исходя из конкретных про-явлений сущего. Концептуальная мысль не просто классифицирует объекты на основе общих характеристик, но и соединяет переменное с постоянным, временное с трансцендентным, что проявляется в своеобразной форме концептуализма. В специальном приеме эпохé («взятие реального мира в скобки», отчуждение от него) исследователь воздерживается от суждений о реальном существовании, так что субъект выделяется в качестве единственного объекта сознания: субъект поглощает объекта).

Э совершает «прыжок к Абсолюту» от жизни, поскольку экзистенция предшествует эссенции (существование – сущности); необходим анализ конкретного существования человеческой личности – единственной реальности мира. Для Э научный факт – не феномен, а «явление» вовсе не феноменологично; феномен есть открытое и истолкованное, тогда как явление понимается иначе: это самораскрытие сути дела. По этой причине Э отрицает явление как опосредованно указывающее на сущее, поскольку сущее само себя не обнаруживает (в отличие от феномена). Сущность и есть явление как субъект вместе с тем есть и объект, как форма и есть содержание. «Казаться, а не быть» – вот формула Э, который изучает не значение, а значимость.

П как будто совпадает с Э в отношении к цели исследования.

И постулирует познание не через образы, символы или понятия, а напрямую вхождением в концепт.

В целом можно заметить, что

· Ф направлен на уяснение сущности явлений,

· Э интересует проблема существования,

· И выявляет сущее, а

· П – существо, т.е. личность.

Как и в предыдущих случаях, нет взаимной противоположности ни одного из направлений идеалистической мысли, и только совместно они создают цельную философскую парадигму своего времени. Гносеологические установки Ф и И и онтологические установки Э и П восполняют друг друга. Существо в существовании – это личность в жизни. Сущность сущего – это концепт логоса. Следовало бы яснее прочертить различие между личностью сущего и качеством сущности, или сути, но уже сейчас мы замечаем известное нам соотношение форм: сущность образа обеспечивает существование в понятии и создает существо символа – совместно они представляют сущее как логос.

6. Предпосылки познания

Наличие априорных структурных характеристик – инвариантов – на основе обыденного сознания и языка (как основного средства познания вообще) организует познание у феноменолога. Такие схемы, как пространство, время, причина, предметность, создают предпосылки для познания всякой вещи здесь и теперь. Связь с кантианством при этом проявляется самым наглядным образом.

Э отрицает наличие априорных, связывающих и ограничивающих личность общих формул, схем, характеристик и пр. Основной упор делается не на вещь вне личности, а на его язык. Язык предстает как воплощенная личность, и вся проблема творчества понимается как процесс создания языка: необходимо строить адекватный язык, ибо обыденная речь затушевывает и искажает смысл нового знания (роль терминотворчества).

и при этом именно

П возвращает нас к априорным схемам рассудка, но в отношении каждого отдельного человека: личный мир его сознания априорен по отношению к предметному миру. Каждый человек сосредоточен на собственной тайне, которая способна открыть «головокружительные глубины», так что само

для П нет расхождений между быть и иметь: обладание и бытие предстают как две равноценные позиции: невозможно существовать, ничем не обладая.

Интуитивизм опять-таки отвергает априорные схемы, возвращая нас к интуициям разума.

Само познание понимается различным образом.

Ф познает посредством вчувствования в интенциональный опыт другого (взимозаменимость точек зрения в целях их проверки: другой исходит из того же). Процесс познания важнее омертвленного уже полученного знания; научная компетентность проявляется в методе, а не в норме. Поэтому утверждается относительность всего, в том числе и знания (неединственность решений, плюрализм мнений, социальные роли – понятия Ф), поскольку человек одновременно существует сразу в нескольких перспективах и входит в отношения с различными вещами. Истина как инвариант находится в логическом смысле и неподвластна психологическим вариантам.

Э признает, что существование человека вплетено в окружающую среду и возможно только в коллективе (в сообществе): Я живет в отношениях с другими. Отсюда особая роль ситуации (Сартр) или процесса коммуникации (Ясперс), за которыми скрываются все остальные функции (например, того же языка); тогда оказывается, что знание важнее познания, а компетентность основывается на смутной догадке (миф) – не гносеология в центре внимания (как у Ф), а онтология (быть, а не иметь), и потому не допускается выражений на языке понятий; это, в сущности, эстетическое, этическое и религиозное восхождение к экзистенции (наслаждение – долг – страдание), дающее миг прозрения в ужасе (Хайдеггер), тошноте (Сартр), скуке (Камю), тоске (Бердяев) и под. Истин много, каждая определяется своим интересом для человека; множественность решений и неединственность мнений также признается Э.

Общественный мир – мир вовне – П воспринимает как мир случайностей, отсюда особый интерес к развитию личностного начала, т.е. в понимании П – сущности человека (или народа, который также может быть персонализирован как «личность высшего порядка» – Бердяев); только символически, но не в понятиях можно выразить эту личность. Подчеркивается мысль о единстве человечества, что исключает мысль об индивидуализме:

Личность как персонификационный акт предполагает столь же абстрактные символы свободы, творчества, ответственности, ценности, совести и пр. Персонализм всегда диалектичен, он толерантен к инакомыслящим. Мир как объект существует в своей целостности, но как таковой он является лишь в отношении к воспринимающему его сознанию (вне этого отношения мир может быть совершенно иным).

Согласно И «целое предшествует частям» и потому анализ вещей должен производиться «сверху вниз» – вплоть до мельчайших единиц целого, «элементов различения», которые представляют собою мыслимое, но не представимое (что вызывает «необходимость ипостазировать отвлеченности» – Карсавин); материя предстает диалектически как процесс, и в этом отличие И от Ф: процесс познания.

7. Исследование

Результаты исследования также понимаются по-разному.

Ф выставляет интенцию на научную истину с претензией на ее объективность; по существу это есть научная идеализация «схваченного»: типизация объектов индивидуального опыта в системе релевантностей (интересны совпадения со структурализмом даже в терминологии). Посредством интенционального акта Ф конституирует сознание и наделяет его содержанием, одновременно он конструирует реальность и структурирует сознание посредством символически значимых объектов («укладывать факты в умозрение» – Шестов, т.е. в схему); наука есть логика, мы создаем действительность по неким универсальным правилам, чтобы тем самым узнать наше знание в нами же выстроенной модели: это отнюдь не система, а систематика. Познание важнее знания, а потому созидается система научных абстракций, символов и значений, строится символический мир как средство защиты от ужасов жизни: «бытие для себя».

Множественность мировоззренческих позиций определяет для Э множественность функций: отношение важнее самого объекта. Истина оказывается не отношением мысли к действительности (поскольку Э исповедует возможность, а не действительность), а способ ориентации личности в изменяющихся ситуациях: истина предпочитается правде жизни. Бытие понимается как цепь неограниченных и непредвиденных актов сознания, отсюда драма сознания, абсурд или отчужденность личностей. «Наука кует цепи человеку», отсюда выступление против всяческих норм, признание безличности научного знания и «утилизация науки» в прикладных целях; важны не научные знания, а только личные мнения. Э отказывается от строго научного анализа сущности и существования человека, уповает на мистические силы и энергии (философия как религиозная антропология). Здесь также нет никакой системы, ее заменяет «открывающая систематика», т.е. не модель даже, а постоянно обновляющийся набор мнений. Подлинный человек находится в постоянной борьбе: он должен взять на себя ответственность и связанный с нею риск, не оправдывать свои действия ничем внешним, поскольку он лично имеет право выбора, и выбор его – он сам.

Для П не может быть объективной истины (панлогизм), и только союз науки и религии в состоянии постичь этот мир: знание вещи следует сопрягать с верой в абстрактные символы типа счастье, любовь, мораль и под. История человечества понимается как односторонний процесс развития личностного начала человека, понимаемого как его сущность. В полном соответствии с христианской эсхатологией личность понимается как микрокосм. Союз науки и веры признается и здесь, но только в том смысле, что к познанию подключаются эмоции и воля, творческая активность человека реализуется в реальном предметном мире, представая как целостное и ценностное его восприятие:

В принципе, П не отрицает возможности применения и научных методов (сциентизм), в том числе и к изучению человека, хотя

Мифологическое мышление никакое рациональное познание заменить не может, потому что миф дает знание целостное и цельное. Поэтому в изменениях П отрицает различные стадии и степени, говоря о скачке как диалектически данном результате всякого изменения. Самая важная категория для П – свобода, творческая активность человека определяется активностью личного сознания, богатством фантазии и воображения, несущих в себе позитивно окрашенные цели и замыслы: персонализм – это бытие духа во внешнем мире, а вовсе не духовная активность конкретной личности.

Для И категория свобода столь же важна, хотя и без преувеличений, свойственных персоналисту. Гносеология как теория истины должна ответить на вопрос, «как возможно, чтобы общее понятие имело отношение сразу к бесконечному множеству предметов», для чего необходимо исследовать и структуру предметов (поскольку они способны иметь общее) и систему понятий, «поскольку оно есть выражение общего» (Лосский 1919: 216 – 217). Идеал-реалист формулирует задачу интуитивизма как процесс совмещения структуры вещи с системой понятий об этой вещи, содержание с его формой, отраженной в сознании. Знание предстает синтезом сознания и познания.

Мир построен иерархически, и тогда система оказывается не организацией элементов, а упорядочиванием их; вообще

свойственному феноменологу (там же: 136). В принципе всякая система возможна лишь там, где есть отношение между элементами, предстающими как члены отношения, но ясно, что «отношения принадлежат к области идеального бытия» (Лосский 1917: 20 – 22), и потому знание имеет только символический характер.

8. Результат сравнения

В принципе, можно было бы указать и другие различия (и сходства) между обозначенными направлениями идеализма в начале нашего века. Например, останавливает внимание различие в отношении к проявлениям личности. Персонализм однозначно исходит из я, а интуитивизм – из мы («глубоко укорененная форма бытия „мы“» – Франк 1915: 379). Но такие подробности уже неважны для наших целей.

Онтологические проявления интерсубъективизма вообще нас не интересуют, поскольку мы сосредоточились на проблеме познания в сознании. В дальнейшем мы воспользуемся этими сопоставлениями, признавая, что все термины и определения экзистенциализма связаны с первородным ему феноменологизмом, а таковые же у персоналистов заимствованы ими из интуитивистских теорий. Только феноменологизм и интуитивизм оказываются тут на первом плане как самостоятельные направления мысли, иногда вступавшие в конкуренцию, но все-таки не совпадавшие в основных своих постулатах.

В привычных для нас терминах обозначим это коренное различие между кантианством и лейбницианством как различие между логицизмом и психологизмом: первый обращен к ratio, а второй есть ЛОГОС.

9. Современные представления

Оценить современные точки зрения на проблему еще предстоит. Накопилось много версий, однако заметно, что все они кружатся в замкнутом пространстве семантического треугольника. О чем бы ни говорил современный философ языка, он ввергает нас в омут нерасчлененной троичности, и вся задача как его, так и его читателя состоит в умении представить компоненты этого синкретизма аналитически. В известном смысле, это процесс совмещения дедукции с индукцией: схема готова, но эмпирические факты необходимо под нее подогнать.

Так, говоря о «трехмерном пространстве языка» и трех его парадигмах, сегодня утверждают троичность «рядов» сущего:

· чисто материальные ряды – вещи (из них вытекает «идея прогресса») –

· чисто концептуальные ряды – слова (из них последовательно вытекают идеи числа, божества и т.п.) –

· чистый концепт в сочетании с материей – «концептуализированные области», которые порождают культурные парадигмы, или эпистемы как наиболее общие идеи (Степанов, Проскурин 1993).

Это естественно. В XX веке завершилось постижение компонентов семантического «треугольника» и окончательно осознана функциональная сущность концептуального «квадрата». Теоретические разработки теперь ведутся одновременно с различных позиций, увеличивая число возможных точек зрения на объект. Они предстают сразу все и одномоментно. Например, Ю.С. Степанов, соглашаясь с тем, что направление исследования от языка задано «самим языком в его внутреннем устройстве» (Степанов 1994: 7), осуждает позицию от слова (реализм) за то, что согласно такой точке зрения воображаемый мир идей признается равноценным миру реальному, что якобы призывает к переустройству реального мира по идеальным принципам. Как совместить с этим принцип деятельностного сознания, неясно. Сам Ю.С. Степанов склонен вернуться к номинализму Аристотеля, к различию мира и универсума, введенному Лейбницем (там же: 13). Это определенно позиция нео-номинализма: отношение идеи и слова к вещи, данное «референционно» (там же: 15); в процессе деятельности мы либо преобразуем семантику, идя от идеи, либо вербально конструируем слово. Через образ-концепт автор хочет увидеть «мерцание имени», но при этом на первое место ставит коммуникативный аспект языка (в соответствии с традицией московской филологической школы: идти от предложения к слову, поскольку только «суждение структурирует действительность» (там же: 15). Но в основных своих трудах (Степанов 1985) он предстает как неоконцептуалист, его характеризует явная устремленность от знания (линия слово-вещь) к идее как цели (он говорит о телеологичности знака и идеи). Таким образом, здесь явное совмещение двух позиций. Сторонники такой точки зрения по мировоззрению – неоконцептуалисты (особенно отечественные романисты), а по методу – неономиналисты (влияние англоязычной философской школы).

Как видно из анализа развиваемой здесь идеи, неономиналисты и особенно неоконцептуалисты призывают к возвращению в концепт (типичная для московской традиции шеллингианская позиция «растворения мифа») и потому в узко лингвистических исследованиях сосредоточены на поисках этимона, принимая этимон за концепт (новый концепт оказывается равным старому, исходному). В результате для них знак остается неизменным, как и вещь. Эта антиисторическая позиция определяет полное невнимание к изменениям внешней формы, которая в таком случае признается абсолютной. См. толкования концепта «место» или этимологические разыскания в чередовании *merg- / *morg-, в которых не учитываются исторические преобразования внешней формы (например, закон Зупицы о чередовании g/z), так что, например, студно и стыдно оказываются разными словами (Степанов, Проскурин 1993). Это значит, что знак дан, а не задан. В таком перераспределении принципов и заключается различие между старым концептуализмом и новым. Это вообще различие, которое отражается в словечке нео: мир сотворен, а не создается.

Внутренняя замкнутость семантической триады и концептуальной квадрады и их отчуждение от субъекта (их остранение, воспользуемся «неловким» словом В. Шкловского) приводит к их онтологизации, и то, что прежде являлось предметом сознания и познания, теперь само оказывается готовой формой культуры – мира, созданного самим человеком. На смену «об-онтологиченной гносеологии» (еще один «неловкий» термин) приходит нечто новое: точка зрения субъекта выдается за основную ценность: проблема сознания и познания сменяется проблемой мышления и понимания.

10. Новые идеи

В отечественной литературе накопилось достаточно материалов такого рода, требующих вдумчивого рассмотрения и обобщения. Здесь отметим опередившие свое время работы Г.П. Щедровицкого (1995).

Его учение (а это законченное учение) слишком сложно категориально и со стороны понятийного (терминологического) аппарата – «содержательно-генетическая логика, или эпистемология» (там же: 466), операционально-деятельностный анализ понятий и знаний («образов»), своего рода психологические основания логического знания, которое обозначено как языковое мышление. Только языковое мышление делает до конца постижимой знаковую форму (там же: 23), поскольку представляет собою связь объективного содержания («вещи») и знаков («слов») (там же: 41) – это «связь замещения». «Квадрат», данный у Щедровицкого на с. 40 (по-видимому, напечатан с ошибками), легко свести к треугольнику, потому что «чувственный образ объектов» покрывает собою «чувственный образ знаковой формы» – и то и другое суть одинаковые «представления» некоторой вещи.

Излагается московская версия философии языка: коммуникативный аспект предполагает создание знака говорящим и расшифровку этого знака слушающим; описанием языковой формы можно ограничить исследование, не прибегая к семантике.

Это понятно, поскольку

– в этом пункте нейтрализуются противоречия (там же: 17).

Таким образом, с позиции языкового мышления Г.П. Щедровицкий неономиналист, ибо с уровня познания (линия идея-слово) его интенция устремлена на вещь («номинализм понимал положение правильнее всех» (там же: 21), а с точки зрения деятельностного знания, он же – неоконцептуалист, поскольку с уровня знания (линия слово-вещь) его интенция обращена на идею («нормативно-деятельностный подход»).

Любопытно это настойчивое удаление-от-реализма столь привлекательного для русской ментальности: направленность на ratio, основанное на своеобразной двухполюсности языкового мышления (язык и мысль, мышление признаются за частные компоненты языкового мышления как целого). Самое главное следствие означенного удаления от реализма заключается в устранении символа как содержательной формы русского слова. Понимание предполагает конструирование логического понятия на основе психологического образа. Символу нет места, он мифологизован и всовывается в историческое прошлое – внедряется в концепт, который ведь и сам по себе есть преобразованная форма понятия. Вообще «смысла не существует, а существуют лишь процессы понимания» (там же: 559). Понимание как осмысление создается лично субъектом «при статической фиксации процессов понимания» – это и есть смысл (там же: 561).

Уточним общее представление автора о знаке.

Когда Г.П. Щедровицкий говорит «об органической связи логики, психологии и языкознания» в их совместном отношении к феномену знака (т.е. к семиотике как теории знаковых систем), он тем самым утверждает смысл отношений между компонентами семантического треугольника, а не их «вершинами», представляющими знак, идею и предмет. «Суть знака составляет его значение», представленное в употреблении знака (там же: 541), следовательно, язык и есть воплощенное знание, так что синтез трех наук оказывается необходимым средством для получения такого знания.

Г.П. Щедровицкий вскрывает смысл лингвистической (в частности, словарной) работы со словом в контексте (в деятельности согласно его функции): лингвист конструирует значения, а не исследует их, он их не познает, а уже знает; такова эта «конструктивно-нормативная работа», в процессе которой языковеды-инженеры «сами строят и преобразуют язык, стремясь управлять его развитием» (там же: 555). Объект окончательно подавлен субъектом, потому что на объект обрушивается весь массив уже готового знания.

«Онтологизация речи-языка» у Г.П. Щедровицкого определяется его общей установкой на значение как таковое. Г. Фреге и его последователи искали значение в мире природы (это вещи и слова), он же ищет «значение» в мире культуры (готовые идеи, которые идут параллельно языковой форме, иногда в нее облекаясь) (там же: 566). Смыслы и значения суть разные компоненты знака, они и связаны с различными способами существования: в синтагме – или в парадигме, в реализации – или в норме (там же: 570). «Тайна знака» заключается в его четырех-ипостасной сущности. Это одновременно

1) знания знаков,

2) действительность этих знаний и

3) парадигматических конструкций значений при

4) наличии синтагматических цепочек (т.е. текста) (там же: 575).

Знак следует понимать, а не познавать, поскольку знак уже дан, а не задан.

Статичная позиция наблюдателя (субъекта речи) превращает его в статиста. Ratio омертвляет. В понимании исчезает познавание.