Реализм и номинализм в русской философии языка

1. Основания

Приведем текст из научной статьи, в которой речь идет о позитивисте:

О «фактах» мы говорили на протяжении всей книги. Это есть препарированный под определенным углом зрения материал («научные данные»), так что говорить о свободе от «идеологии» не приходится. «Отсутствие непродуктивной риторики» также под сомнением, поскольку отсутствие «теоретических допущений» требует, по меньшей мере, сослаться на какой-нибудь авторитетный для автора источник, иначе гора «фактов» так и останется непереваренной умственно. Значит, основная задача позитивиста состоит в том, чтобы пытаться удержаться посредине между отсутствующей теорией и данными «положительными» материалами. Если такие материалы получены соискателем впервые, тогда ему не позавидуешь; в лучшем случае они станут «материалом» для последующих обобщений других ученых.

2. Проекция

Во многих отношениях позитивизм эквивалентен феноменологизму (ряд признаков у них совпадает), но с противоположным отношением к элементам семантического треугольника. Позитивизм определенно номиналистичен.

Неореализм феноменологизма противостоит неономинализму позитивизма. Позитивизм и феноменологизм развивались параллельно, соотносясь друг с другом, отталкиваясь в принципах и сходясь в результатах.

Если оставить в стороне дальних предшественников позитивизма – Беркли, Юма, Кондильяка в XVIII веке – классический позитивизм XIX века (Огюст Конт, а также Милль, Спенсер в Англии) в конце века сменился вторым позитивизмом (Мах, Авенариус и др. в Германии, Швейцарии), а в XX веке развился в неопозитивизм австро-британского типа (Витгенштейн, Рассел, Карнап, Поппер и др.).

Параллельно этому и в тех же хронологических пределах развивалась феноменология. Классическая феноменология немецкого идеализма, начиная с Канта, в конце XIX века сменилась феноменологизмом Гуссерля, а с XX века – неофеноменологизмом его последователей. Для Канта феноменология есть наука о «предметах опыта», для Гуссерля – метод анализа чистого сознания в его феноменах, для его продолжателей – описание с выходом в герменевтику.

Различие между позитивизмом и феноменологизмом в направлении интенции: на вещь у позитивиста, на идею вещи у феноменолога. Поэтому позитивист близок к номинализму аристотелевского типа – он прежде всего представитель «точной науки», а феноменолог близок к реализму платоновского типа – он прежде всего представитель гуманитарной области знания.

Интереснее те сближения, на которых основаны постоянные пересечения позитивизма и феноменологизма в исторической проекции их развития.

Основоположники идей в XVIII веке полностью охвачены романтическими поисками сущности в образе; концепт предстает им как образ, еще не осмысленный как понятие. Не случайно постоянное возвращение современных «нео» к своим первоистокам, например, особое почтение, оказываемое неопозитивистами Лейбницу.

Классические позитивизм и феноменологизм охвачены пафосом открытия понятия как явления концепта, но делают это по-разному, с различных позиций подходя к решению проблемы. «Второй позитивизм» и гуссерлианство – также по-разному, с противоположных точек зрения – пытаются постичь самый концепт, основываясь на знании понятия и сознании или познании соответствующих ему сущностей. Современные неопозитивизм и неофеноменологизм полностью окунулись в проблемы интерпретации достигнутого знания и потому работают в области развитой содержательной формы концепта – символа (как бы ни называли они его и какими бы ухищрениями не обкладывали свои решения).

3. Русский позитивизм

Позитивизм в России как научное и общественное явление хорошо описан (Шкуринов 1980). Позитивизм революционных демократов, например, стал легальной формой их противодействия официальным идеологическим догмам; под влиянием позитивизма находились и лояльные правительству интеллигенты, например, К.Д. Кавелин.

Философы, как правило, выступали против позитивистских уклонений; наиболее резко это делал Владимир Соловьев. Именно он показал близость английского и французского позитивизма к немецкому феноменологизму: и тем и другим доступны лишь явления, а не сущности, тогда как разрывать явление и сущность есть произвол нашего сознания, а не онтологический факт. Позитивисты-эмпиристы, «которым пришлось философствовать», чтобы возвести «систему» вместо осознания единства сущего, и внешний опыт позитивиста не спасает, поскольку он ориентирован на принципы собственного своего сознания. Тем самым позитивист постоянно занимается гипостазированием относительных отвлеченных понятий, полученных в результате рассудочного анализа (Соловьев 1988, II: 84). Понятие Гегеля позитивист превратил в формально-логическое понятие (концепт он понимал как одну из его содержательных форм).

Среди наблюдений Соловьева над позитивизмом есть и такие, которые показывают особенную его проницательность. Так, критикуя положение позитивизма как якобы внеполитическое, немировоззренческое научное направление, Соловьев показал, что на самом деле позитивизм в науке соответствует социализму в общественном развитии (там же: 166).

Русские философы не приемлют позитивизм как явную противоположность реализму. Более того,

Ни больше, но и ни меньше.

4. Принципы знания

Позитивизм во всех своих оттенках исповедует несколько общих принципов познания и знания, которые приравнены к гносеологии и онтологии других систем. Укажем эти принципы, пользуясь различными источниками; см. (Нарский 1960; 1961; Шкуринов 1980 и др).

Принципы знания таковы.

1. Принцип равновесия предполагает мирное развитие существующих систем, эволюцию, которая исключает революционные скачки. Все преобразования укладываются в стадиальные схемы; например, у Конта три стадии культурного развития цивилизации: мифологическая древнего общества – теологическая средневековья – научная Нового времени. Это то, что под разными именами постоянно всплывает в сознании современных позитивистов, обретая всё новые названия (в чем и состоит очередное «открытие»); например, парадигма культуры, культурная парадигма, «третий мир» и пр.

2. Принцип экономии предполагает экономию энергии, всяких усилий, вещества и пр. Стабильность систем определяется мерой энергии и вещества, которые потребляются на их существование (позднее говорится – на функционирование), на поддержание гармонии. В гуманитарных науках этот принцип получил большое развитие, им объяснялись многие закономерности в развитии языков, культур и текстов.

3. Принцип пользы определяет прагматические установки позитивизма. Позитивизм объявляет себя антифилософским научным движением, отрицает мировоззренческий характер научного знания, утверждает надклассовый и беспартийный его смысл: «преодоление метафизики логическим анализом» особый язык науки (метаязык, основанный на математических символах, на законах статистики и пр.)

Принцип пользы изменяет нравственную атмосферу науки.

Все три принципа как проявление культуры охватываются семиотически (соответственно) параметрами семантики – синтактики – прагматики знака в знаковой системе.

Четвертый принцип знания – практическое следствие первых трех.

4. Принцип кумулятивности предполагает, что в науке происходит постоянное накопление достоверно научных фактов, т.е. сведений о том, как протекает то или иное явление, а не что существует (это предполагается известным как очевидное). Поскольку допускается эклектизм в отношении к фактам, не порицается и плюрализм методов их обработки; и то и другое приводит к смешению разносистемных и разноценных «фактов» и, следовательно, к недиалектичности их истолкования.

5. Принципы познания

Основные принципы научного познания таковы.

1. Принцип конкретности утверждает, что

исходный эмпиризм позитивизма определяет всю область познания. Согласно логическим позитивистам, факт есть нечто в феноменальном поле субъекта, т.е. не существует ни материально, ни идеально, факт – все, о чем можно высказать суждение. Утрачивается граница между вещью и идеей о вещи, они сливаются в феномене факта, позитивисты, как заметил Герцен,

Философия растворяется в естествознании (физикализм позитивизма), это «фактомания» без теории, для которой существуют вещь и ее имя. Позитивиста интересует не сущность, но явление, только одна сторона сущности в ее проявлении («познание останавливается на пороге сущности» – Спенсер); «опыт» – главная категория, которая понимается гносеологически, а не онтологически (реальность есть опыт: «под реальностью мы понимаем неустранимость в сознании» – Спенсер). В общественных науках утверждается реальность отдельных индивидуумов, а не групп, классов и пр.; отсюда проповедь индивидуализма, анархизма, «свободы без границ» («эволюция человечества выражается в росте индивидуальности» – Бакунин). Развитие этого принципа привело неопозитивистов (логический позитивизм) к утверждению атомарности фактов вне систем («атомарный факт есть соединение объектов» – Витгенштейн), а «предложение» фиксирует этот факт в протокольной записи; также и событие есть «законченная совокупность сосуществующих фактов», поскольку «мы воспринимаем события, а не субстанции» (Рассел). Солипсизм как форма отношения к такого рода «фактам» и «событиям» становится естественным результатом («солипсизм неубедителен, но неопровержим» – Рассел).

2. Принцип истины есть принцип доверия, которое оказывается в познании факту или событию. Еще Булгаков заметил, что позитивизм

«Предположительность истины» постоянно требует верификации полученных «данных», что и выступает основной операциональной категорией позитивизма («правило как критерий истины»). Критерий истины как понятие, производное от способа проверки («операции»), предполагает понимание истины как взаимосогласованности результатов опыта. Это, конечно, не философия, а формальная логика, которую сопровождают скептицизм и агностицизм – родовые черты всех форм позитивизма.

3. Принцип конвенциональности предстает под разными именами, начиная с «врожденных идей», кантовских априорных категорий или «аксиом опыта» – апелляция к здравому смыслу как конечному судье результатов «опыта» («что априорно для личности, то апостериорно для рода»). Существуют определенные правила «игры», которым следуют все «наблюдатели» во взаимном их отношении («интерсубъективность»).

4. Принцип нормативности есть поверхностное понимание «закона» явления: не реально существующие причинно-следственные связи определяют всякое явление сущности, но в сознании складываются некоторые со-отношения фактов, которые и образуют закон их действия. Каузальность (как и сила, и субстанция) признается субъективным понятием, а системы отношений описываются либо функциональными зависимостями между фактами, либо количественно выраженными их пропорциями («быть реальным значит быть элементом в структуре»).

6. Принципы языка

Неопозитивизм разделяет все недостатки классического и «второго позитивизма»: принципы эмпиризма, верификации, конвенционализма, физикализма, формальной логики и пр. Особенно авторитетен для них Лейбниц, что косвенно может указывать на тот момент в формировании содержательных форм концепта, когда концепт оформляется в образе, еще не получив статуса понятия. Как писал У. Куайн, существует тесная связь между значением слова и гносеологическим образом, который и замещает понятие. Именно этот момент явления концепта требует особенно осторожного обращения со словом, со словесным знаком. У некоторых позитивистов (Р. Карнап, У. Куайн, Сёрль и пр.) вся философия сводится к формально-логическому анализу языка. Происходит недопустимое смешение естественного языка с метаязыком научного описания.

Можно понять озабоченность позитивистов «засоренностью научного языка» ненужными словами, но субъективность отбора «ненужных слов» одобрить невозможно. Сущность, даже фашизм – слова «ненужные», но одновременно жизненно важными признаются слова типа холокост. Многие «принципы» позитивизма как науки уничтожаются в свете столь пристрастного отбора слов, подлежащих устранению. Как заметил кто-то из критиков позитивизма, «бритва Оккама» притупилась!

Поскольку признается, что

(изолированный гносеологический образ), понятно, что под значением слова признается только прямое его номинативное значение: слово как имя, а не знак или символ (знамя).

В.А. Лефёвр утверждает, что позитивизм

(в физике формальные модели действительности и особый язык их описания).

Таким образом, у них модель есть символ, язык есть язык (слово), а событие есть вещь? Значит, мир они представляют не как событие (на самом деле), а просто как символ (даже как образ: Лефёвр говорит: «картинка»)! Таков логический анализ – символов.

– почти по Фреге. У Г. Фреге отношение слова к вещи есть значение (Bedeutung, denotation, reference), а смысл слова – это Sinn, connotation, sense («вечерняя звезда», «утренняя звезда»): смысл в отношении к верифицируемости. Важно то, что и Фреге дает свое удвоение, основываясь на реальности словесных обозначений: слово ведет и знание, и познание.

7. Неономинализм

Уточняющие характеристики современного неономинализма даны Карлом Поппером. Его (откровенная) позиция такова (Поппер 1992).

1. Релятивизм – относительность и произвольность выбора точки зрения, гипотезы и пр., следовательно, установка на мнение, т.е. на уже согласованные (конвенционально) суждения авторитетов.

2. Скептицизм как результат такого выбора точки зрения; вырабатывается специальное учение о погрешимости, о допустимости невольных погрешений в исследовании (фаллибилизм – сомнение в том, что мы действительно обладаем истиной).

3. Панхронизм («история не имеет смысла»), история ничему не учит, причинно-следственные связи не дают возможности прогнозировать предстоящие события.

4. Логицизм – как противоядие против нежеланной «психологии»; отсюда и возражения против интуитивизма всякого рода (самоочевидность не есть доказательство!).

5. Аксиологичность в утверждении асимметричности норм и фактов с предпочтением норм фактам («факты не имеют смысла»); ценность представляют согласованные нормы.

6. Коммуникативность важнее всех остальных функций научного общения; отсюда роль информатики, предпочтение знания познанию.

7. Функциональность (использование) термина-знака или понятия важнее его значения (происхождения, назначения и пр.); система и ее функция разведены, причем система понимается как рационально скроенная схема отношений, всё более абстрагирующихся от реальных фактов.

8. Фальсифицированность как принцип предполагает необходимость создавать фальсифицированные теории с целью их обсуждения как факта науки.

9. Номинализм проявляется в работе с терминами (даже понятие «истины» выведено номиналистически).

10. Интерпретация предпочитается всюду, где оперируют «частными фактами».

Так в согласованных отношениях здравого рассудка, столь импонируемого британцу, создается «третий мир» сущностей, целиком зависящий от воли созидающего его царя природы.

8. Терминология

Усиление степеней отвлеченности в познании сущностей (до абстрактности: идеи, категории, понятия) знаменовало всё большее отчуждение от вещи (вещь – предмет – объект) и сопровождалось семантическим насыщением словесного знака, точнее – превращением и знака – в слово. Это может быть описано как процесс приращения смысла, уже неподвластного воле субъекта, поскольку и сам субъект теперь не просто лицо, органично входящее в мир вещей. И даже не личность, способная выбирать среди многих, отвлеченных от вещи, признаков, но уже именно субъект, противопоставленный объекту в холодной абстракции новых понятий о мире.

К концу XIX века, по-видимому, уже сложилось понятийное поле сознания современного человека, принципиально новые отношения, в которые вступала исследовательская мысль. Прежние постулаты (высказанные, например, Лейбницем) казались изжитыми; научные исследования требовали новых. Они появились (Рассел 1957: 523 сл.). Но странным образом все они оказываются теми же самыми постулатами, хотя и развитыми в соответствии с развитием науки и сформулированными по-новому, в других терминах: постулаты квазипостоянства, независимых причин, пространственно-временной непрерывности и структуры.

У славян философская терминология, в основном, известна со времен Иоанна Экзарха (X век), но постоянно переосмыслялась под влиянием немецкой философии, особенно близкой русской философской мысли. В этом отличие от западных философских течений: у нас идеи формулировались в тех же формах; на Западе те же идеи, фактически не претерпевая существенных изменений, формулировались в новых формах.

Существующие на этот счет исследования грешат тем, что идеи немецких философов они напрямую связывают со значениями русских слов, говорят о калькировании немецких терминов, вплоть до самых важных, таких как бытие = Sein, действительность = Wirklichkeit, жизнь = Leben, причина = Ursache, качество = Qualität, добро и зло = Wohl und Übel и пр. (Клиншова 1994: 17). Всё это вряд ли верно; исследования Г.С. Батищева (1997) показали, насколько искажены в переводах даже классические тексты Карла Маркса. Русская философская мысль в творческих своих проявлениях исключала влияние со стороны немецкой философии, в своем развитии шла своим путем, и термины, в том числе приведенные здесь, были достоянием собственной мысли.

Другое дело общность первоисточников – тут влияния возможны. Например, особое пристрастие русских философов к Николаю Кузанскому можно понять как органически присущую им связь с философией неоплатонизма в образе Ареопагитик. Ошибки современных историков науки в рассуждениях связаны с невниманием к слову. Русский термин есть создание русской мысли на путях постоянного вглубления символически образных форм в понятие, понимаемое как концепт (идея, Логос и пр.), «передавание истины в образах» у славянофилов сменилось фиксацией истины в понятиях.

9. Задача

Сегодня философы, обсуждая предмет философии на будущее, говорят о трех основных проблемах (Желнов 1981: 490 сл.):

1) отчуждение – опредмечивание – овнешнение, т.е. субстанцианально-вещное, данное в отношении к ВЕЩИ;

2) проблема попперовского «третьего мира», т.е. субстанциально-духовное, данное в отношении к ИДЕЕ;

3) проблема философии языка, т.е. субстанциально-духовно-вещное, данное в отношении к СЛОВУ.

Таким образом, уровень современной философии таков, что все три элемента «семантического треугольника» стали как бы центральными категориями на уровне ноумена, существуют в подсознании, но философски уже обозначены как именно сущности. Все три направления представлены в современной западной философии, но не адекватно отражены в отечественной. К приведенным пунктам необходимы пояснения.

Отчуждение – присвоение: «вещи взбесились», субъективное оборачивается объективным. Человека отчуждают в чуждый ему мир вещей и вещных отношений, что есть новая несвобода (см. суждения Батищева (1997) на этот счет). Овнешнение есть отчуждающее опредмечивание (Желнов (1981) ссылается также на идею отчужденного труда у раннего Маркса в работе 1844 г.).

Парадокс: механицизму Поппера противостоит историцизм, с которым тот борется –

а) физический мир,

б) психический мир и

в) «мир объективного знания (не познания вовсе! – В.К.)»,

всё развивается по своим объективным законам независимо от человеческой воли («без знающего субъекта»).

(Поппер близок к эссенциализму, полагает Желнов, т.е. реализму! Еще один парадокс неономинализма: объективно он диалектичен!); Нарский все три «мира» объединяет в один. Позиция Поппера – постоянная борьба между феноменологическим эмпиризмом и романтическим продолжением Милля. Возможно, из этих трех миров Ю.С. Степанов (1985) и создает «три философии языка»: философия имени – философия предиката и философия эго-слов.

Тут несколько направлений, очень влиятельных сегодня на Западе.

1. Лингвистическая философия (аналитическая философия) в Англии и другие прагматически-постпозитивистские течения (эмпиристы-механисты-физикалисты, методисты, «таксономисты» и пр.), для которых характерен «строгий» лингвистический метод (формы историзма и пр.), дескриптивизм Соссюра и пр., и противоположные им (в США) рационалисты (менталисты, генеративисты и пр.), работающие на основе гипотетико-дедуктивных моделей развития знания (Фейерабенд 1986; Хомский 1996).

2. Феноменологически-экзистенциальные в русле неогумбольдтианства (язык определяет мир человека, национальные языки несводимы друг к другу, что ограничивает познавательные возможности человека и отражается во всей логике мышления отдельных наций).

шеллингианская идея как вершина классической немецкой философии; философская герменевтика (Гадамер 1988) возвращает гегелевскую диалектику, и т.п.

3. Культурно-антропологические направления (в русле идей Гердера 1977).

4. Религиозно-философские течения (основанные на истолковании божественного Слова).

Внимательный читатель отметит, что изложение русской философии ведется здесь на фоне немецкой, именно немецкая философия стала направляющей силой для русского ума, богатого собственными представлениями о Сущем. В конфронтации с немецкой философией и кристаллизовалась русская философия.

Остальные национальные философии оставлены в стороне, отчасти как принципиально чуждые русской мысли. Так, американская философия слишком «вещественна»; квалифицированный разбор ее представлен в не утратившей информационной силы книге (Hill 1961). О современных взглядах американских философствующих лингвистов можно судить по спорным трудам Ноама Хомского. Защищая свой вариант универсальной грамматики «общечеловеческого языка», Хомский возвращает нас к Декарту и его дуализму; не среда, а биологическая наследственность определяет развитие сознания человека, в том числе его способности получать знания. В отличие от французского философа, который говорил о врожденных идеях, Хомский толкует о врожденных способностях знать эти идеи (Хомский 1996: 182). Это как-то примиряет с путаным дуализмом автора, обогащенным гегелевской диалектикой («лягушка не видит дохлой мухи – только в движении» (там же: 178)).

Мы, полагает Хомский, просто постигаем мир на всё большем уровне абстракции в ratio. Все формы культуры

Таким образом, признается, что человек «параллелен» миру на генном уровне и уже с рождения всё знает.

Последователи Хомского разбрелись по свету в поисках «глубинных корней» мироздания, человека и его языка, утверждая даже биологическое «единство людей», восходящее к сокрушению Вавилонской башни, которая рассыпала все языки по форме, сохранив в их основе «общую ментальную грамматику»:

связь знака с вещью выдавала бы в авторе концептуалиста, но он уточняет:

Аргументы обычные:

– верно, синтетически образно. Более того,

И имя, и слово есть «квинтэссенциальный символ» (там же: 151), а концепт автор понимает то как идею, то как категорию, то как понятие, то как образы (у детей, когда они еще не вошли в «мышление мыслями»). Поразительно открытие, согласно которому

и вообще

Автор убежден, что каждый концепт связан с определенным нейроном (там же: 77) и, кроме того, существуют «грамматические гены» (там же: 321),

– вопрошает Пинкер, имея в виду Хомского. Chomskyan Revolution (там же: 232) он именует «ментальной грамматикой» и приступает к определению признаков Универсального Народа (Universal People) (там же: 413 – 414). Любопытная тоже вещь, если вглядеться…

Понятно, что, накушавшись такого блюда, согласишься с крайними утверждениями современного скептика (Фейерабенд 1986), провозгласившего: допустимо всё (anything goes),

поскольку

и теория зависит не только от фактов (которые к тому же сформулированы прежней идеологией), но и от традиции (чем же они различаются? – В.К.), с развитием терминов происходит «отвердение теории», и каждый волен по-своему распорядиться и теорией, и терминами, поскольку наука вообще – это метод, хотя, признаться,

Знаменательно, что русские ученые, и прежде всего представители естественнонаучного знания, например физики, напротив, в истолковании сущего склонны ссылаться не на физиологические особенности человеческого индивидуума, а на его потаенно духовную сущность (Моисеев 1998; Налимов 1979; 1993; Раушенбах 1990), а Л.В. Лесков, ссылаясь на русских реалистов, возвращается к учению о мэоне как трансцендентном феномене, производящем все смыслы в отражении Абсолюта:

В наших понятиях это – концепт (Колесов 2002: 73 – 74, 272 сл.).

10. Результаты

Различные позиции определяются точкой отсчета.

· Позиция от СЛОВА: Аристотель положил в основу экспликации своих категорий речь (не язык! форма суждения как отраженная предложением), Кант – формы суждений (не из речи, а прямо из мысли), у него другой уровень всё той же формы (что опровергает Булгаков, например).

· Позиция от ПОНЯТИЯ (идеи) есть концептуализм, и в практике, например, современной французской философии получается странная вещь: категории сгущаются из понятий независимо от слов и вещей.

· Позиция от ВЕЩИ: Гегель строил понятия не из формы суждения (не из предложений), а из всей сферы мышления вообще со стороны ее предметного содержания (т.е. денотатно, что естественно, поскольку он осуществляет движение мысли от понятия к символу).

Таким образом, каждый из них, в сущности, в основу своей классификации категорий положил тот элемент семантического треугольника, который был для него нерелевантен. Следовательно, при изучении вопроса следует обращать внимание и на нерелевантный элемент отношения (оппозиции). Именно этот факт и стал причиной того, что Гегель «забыл» о вещи (устремлен в понятие), а Кант утверждал непознаваемость Ding am sich. Именно поэтому Аристотель так равнодушен к слову (логика как логос). Отсюда же и та точка зрения, к которой я прихожу в конце концов: стереоскопическое видение всех трех в едином есть истина логоса.

На каждом этапе возникают свои сложности. Например, сегодня все позиции определяются отношением к вещи:

· позитивист понимает явление именно как конкретную вещь, поэтому ей и соответствует имя как общее на фоне особенного – понятия («гносеологический образ»);

· реалист воспринимает вещь как отдельное, для него это предмет, которому соответствует не имя, а знамя (символ в узком смысле термина) – общее на фоне особенного, т.е. логоса;

· феноменологист воспринимает вещь как объект, которому соответствует знак на фоне особенного – концепта.

Концептуалист, уравнивая язык с вещью («слово как вещь»), неизбежно подходит к подменам в цепочке: язык → речь → дискурс → текст → письменный тест (письмо) → буква (своего рода возвращение к схоластике буквализма). Диалектический феноменологизм подсказывает решение – выход из тупика: общее идеи – особенное знака – конкретное вещи… При наличии творческих личностей человечество в целом слабеет в своем слове.

Большинство людей теперь отлучено от творчества. Познавательный эрос человека ослаблен, он всё больше становится потребителем готового знания: через известные вещи он нисходит к нужным словам, принимая их за истинные идеи. Лишенный творческого импульса по линии S (отношение знака к представлению идеи), он утрачивает созерцательные возможности качественного восприятия свойств и признаков, в конечном счете метафоры, преобразующей мир в новых отношениях, и вянет под рукою творческого деятеля. Напрямую связав идею со словом, он исходит из вещи как из Благодати, данной Богом, судьбой или начальством, которой вполне достаточно для животного благоденствия в ожидании небесной награды. Готовая информация, навязываемая извне, подавляет, в коммуникативном усилии происходит подмена мышления мыслью, εργον вытесняет ενεργεια, в размноженных бесчисленных текстах замирает не только личное ощущение, но и вся продуктивная сила энтелехии – порождения и обновления содержательных форм концепта в изменчивых красках образа – понятия – символа.

Особенно символ неприятен позитивисту. Однако и западные ученые показали его роль в познании. Дж. Брунер (1971) определяет развитие человеческого интеллекта как становление трех основных его методов познания:

1) предметные действия, которые вырабатывали понятие о предметном значении слова;

2) оперирование образами восприятия и представления, обогатившие сознание содержанием понятия;

3) оперирование готовыми символами, т.е. «несобранными» в понятия автономными предметными (денотатными) и словесными (сигнификатными) признаками.

Каждый последующий этап развивался на основе предыдущего, как это мы и видели на примере русской ментальности (Колесов 2002). Понятийное мышление – факт Нового времени и развивается не ранее XVII века.

Номинализм современного сознания, получающего готовое знание посредством отчужденной вещи, уплощает мир в его горизонтах: человек уже не романтик, как реалист, и не дерзкий авантюрист, подобно концептуалисту. Поклонением вещи, сжимающей всю градуальность созидания «вещи» – от мысли и слова – делает человека рабом предметного мира, созданного им самим.

Не в «третьем мире идей» проживает он жизнь сегодня, но в мире телесно-вещного их подобия. Отказ от свежего ветра со стороны концепта оборачивается отказом понять этот мир как мир идеальных сущностей. За ноосферой, за конструктами рукотворного «третьего мира» исчезает сущность, и концепт становится просто концепцией. Нет, вовсе не Бытие является основной идеей русского философствования (Гайденко 1997), а

И решить ее может только реализм.

В своем самодовольстве мы не замечаем собственных грехов, и Бог оставляет нас, сожалея, что не на тех он поставил, не тех призывал, не о том молился…

Или – всё же – это всего лишь момент в истории? Ведь у нас есть наш язык, а

– завещал нам последний представитель русского Серебряного века, писатель Михаил Пришвин.