Реализм и номинализм в русской философии языка

1. Философия

«Один из самых русских философов», по определению С.С. Хоружего, и, видимо, потому, как следует понимать, «его философский стиль вопиюще эклектичен» (Хоружий 1994: 99 и 98).

Линия философствования у Булгакова соловьевская (сохраняются многие его символы), но заметно и влияние Канта, за что Хоружий осуждает Булгакова («крутой замес кантианства» в том, что сохраняется весь понятийный аппарат Канта); «для Булгакова Кант несомненнее Маркса», – замечает и А. Гулыга (1995: 179), а Бердяев, напротив, уверен, что Булгаков притворяется кантианцем, из страха надевает на себя одеяние ненавистного ему кантианства, поскольку «он прежде всего имеет дело с трансцендентальными категориями» (Бердяев 1989: III, 596). Булгаков, несомненно, не кантианец, потому что не в чистом разуме ищет первоначала, но обращает свой взор на «чистое слово» – он не концептуалист, а реалист. Трудно обвинять Булгакова в том, что у него

как делает это С.С. Хоружий (1994: 74); если уж это «непереваренное кантианство», точнее было бы сказать, что гносеология Булгакова «переформулируется в категориях грамматики». И это будет точно. В конце концов сам Булгаков сказал об этом так:

Говорят также о влиянии на Булгакова философии Фихте, Шеллинга, Гегеля и других, – но и тут Булгаков «притворяется», или, говоря иначе, по общей сумме философских решений в позиции Булгакова за его спиной усматривают то одного, то другого предшественника. Троичность Единого и тройственная формула суждения, положенные в основу такого философствования, то и дело (мы увидим это) бросает Булгакова то в философию субъекта (а это «чистый» Фихте, замечает Хоружий), то в философию предиката (теперь это – Гегель), то в философию связки (возникает облик Спинозы). Вот почему Булгаков как бы «притворяется», вот почему его обвиняли в эклектизме, в гностицизме (и в антигностицизме), во всяких ересях и философских недомоганиях. Булгаков – диалектик на глубину, а не в развитие – и вот возникает упрек в догматичности, в статичности точки зрения, даже в иудейском фанатизме, как делал это его антипод Бердяев.

– писала Зинаида Гиппиус, которая хорошо знала обоих. У Булгакова

тогда как у Бердяева

Замечательна подмеченная черта удвоения-двойственности философов, внутренняя у Бердяева и внешняя у Булгакова. Но у Булгакова это особенность мысли, присущая каждому реалисту, а у Бердяева – особенность чувства, также свойственная реалисту. Такое распределение черт характера отмечается на каждом шагу; вот суждение философов о марксизме, которому оба отдали дань в молодости: марксизм является

Так оценивает свое прежнее увлечение персоналист – и реалист, для которого этика стоит на первом месте.

Другими словами, вопрос стоит так: выкладки Булгакова – наука или религия?

2. Наука и вера

По мнению самого Булгакова, есть два способа изучения действительности:

Общее по нашим определениям есть слово, особенное – идея. Изучение особенного создает науки, но по общему смыслу определения ясно, что наука может быть только теоретической (особенное есть теория, идеи). Напротив, устремление к общему есть философия, и по общему смыслу определения ясно, что настоящей философией может быть только реализм (например, платоновского типа). Последнее утверждение разделяли все национально русские философы.

тогда как

и потому

Но мы не решили еще вопроса: не религиозна ли философия Булгакова? Не имеем ли мы дела с богословием?

Критикуя позитивистское деление этапов развития общества (его «парадигм»), данное Огюстом Контом, Булгаков объявляет его ложным: последовательность теология – метафизика – наука как различные типы мировоззрения ложна, поскольку

Сопротивление Булгакова диалектике развития миросозерцания понятно. Схема Конта гносеологически типологична и представлена именно как последовательность осмысления признаваемых за сущностные характеристики Логоса. Булгаков же воспринимает такую последовательность онтологически, он вообще воспринимает ее как данность на данный момент, и поэтому в конкретных описаниях (например, описаниях логоса, слова, символа и пр.) у него всё время изменяется точка зрения и смещается панорама видения объекта.

Булгаков во многих своих работах чисто апофатически утверждает свое отрицательное отношение к эмпиризму (сенсуализму Канта), номинализму («пустословие номинализма в научной терминологии») и особенно к позитивизму (схематизму), поскольку

Вот теперь слово сказано. Булгаков согласен и на позитивистскую науку, но только в подобающем ей месте, как самой узкой части в спектре человеческого познания. Широкое поле «религиозной веры» сужается по направлению к «философии» и сходится в точке, где размещается «наука».

Печальная притча о блудном сыне, пересказанная Булгаковым в книге «Два града», показывает то падение, до которого доходит и наука, и философия в современных условиях:

Так Булгаков понимает взаимоотношение степеней знания и познания. Следовательно, нет четкой грани между философией и религиозной верой, это – вопрос степени отвлеченности, глубины постижения что, почему и зачем, а не научного как. Философия не противопоставлена науке – она соединяет науку с религией, совмещая веру и знание в общем познании вещей.

Булгакова справедливо именуют русским религиозным философом.

3. Истина Логоса

Соотношение науки, философии и веры проверяется Булгаковым на разных категориях, например, на категории «истина».

– Единая Истина.

а если она

Интересно перераспределение ролей Истины и Правды. В древнерусском (и русском народном) представлении именно Правда есть Божья правда, теперь оказывается, что «капиталом» правды является все-таки истина. Неразрывное триединство Жизни есть Благодать (соответствует философской категории «Благо»), которая и становится источником «движения» – движения в сторону «науки» как простого навыка.

Тем более истина недоступна научному знанию, науке, которая имеет дело не с сущностью, а с явлениями.

Однако и

И в науке тоже – важны не «факты», которые являются результатом логического расщепления объекта, приспособления к себе этого объекта, а степень «откровения» сущности навстречу наблюдателю.

А

Именно на путях рачительного сохранения Истины и является в действии Логос. Логос есть связь вещей во всей их цельности и полноте.

– это связь через философию. Точно так же и Логос есть нерасчленимое единство мысли и слова, ибо

т.е. Логос.

4. Субстанция

С.Н. Булгаков также обращается к треугольнику, символически представляющему развертку трех равноценных элементов:

где

A – υποστασις, ипостась, лицо, в конечном счете субъект;

B – ειδος, «слово-идея» (там же: 365);

C – φυσις, т.е. вещь.

Υποστασις слово многозначное, обозначает и основу (семемы), и реальность существования, и сущность личности, и твердость существа: Булгаков говорит о субъекте философствования. В лингвистических терминах А есть подлежащее, В – сказуемое, С – связка.

ср. (там же: 473) – здесь важно «мыслимо».

Но это, конечно, не предложение, а суждение, не грамматика, а логика, ведь человек «мыслит суждением» (там же: 391).

Substantia есть сущность, существо и суть одновременно, т.е. является как латинский эквивалент υποστασιςʼа, но, может быть, Булгаков субстанцию понимает иначе, не как логического субъекта (или конкретную индивидуальность), который и определяет точку зрения на все стороны и «углы» семантического (как оказывается, и онтологического) треугольника, т.е. υποστασιςʼа, а как способное к внутреннему преобразованию сущностное свойство, в котором троичность ипостасей воплощает разнонаправленное движение мысли: если от A – субъективный идеализм, от B – объективный идеализм, от C – материализм («натурализм») и номинализм, т.е. разные типы савеллианской ереси («моноипостасность Божества» (там же: 485)) в философии Нового времени.

Во всяком случае, неточность терминологии затемняет мысль; неясно, о какой субстанции идет речь, материальной или мыслимой. Судя по лингвистическим соответствиям, это мыслительная субстанция, но тогда и «вещь» оказывается «предметом», отвлеченным в сознании; φυσις – природа, естество (а не существо), вообще всякой материи, вещество преобразованное – вещь. Бытие, связка, напротив, толкуется как материальная субстанция, что понятно, поскольку символически «подлежащее» и «сказуемое» могут быть соединены в материальном символе. Различая ипостась и субстанцию, не разводит ли Булгаков субстанцию на мыслительную (собственно субстанция) и материальную (ипостась)? Сказано:

Возвращение к спорам между номиналистами и реалистами налицо, хотя и дано в скрытом виде. Являясь крайним реалистом, Булгаков, несомненно, говорит о реальности мыслительной (мыслимой) субстанции:

Вместе с тем Булгаков ставит знак равенства между словом и идеей (там же: 365), сопрягая их в «образе» эйдоса – сказуемого:

Это, похоже, номиналистическая точка зрения «со стороны вещи» под недреманым оком субъекта ипостаси. В треугольнике Булгакова совмещены (склеены) сразу два отношения: отношения семантического треугольника даны на линии B – C (это субстанциальное мыслительное отношение), в сдавленном виде здесь фиксируется «движение от образа к Первообразу» т.е. от вещи к идее (там же: 418), а отношение субъект-объектное – на линии A – B (это ипостасное материальное соотношение как воплощение идеи в слове). «Сдвиги триад», представленные в диадах на традиционном примере истолкования ипостасей Троицы дает сам Булгаков. Он говорит (там же: 437) «о угле»

С этой точки зрения рассмотрена философия Нового времени и конфессиональные разночтения символа. Православный священник, разумеется, не приемлет filioque, но Дух в его символе неожиданным образом исходит одновременно и от Отца, и от Сына.

«Математическое» следование предполагает нейтрализацию оппозиции в третьем (как у католиков), а не родо-видовые отношения типа синекдохи, которые и определяют символический тип мышления всех русских философов.

Если же «снять» уже уплощенный в предыдущих суждениях семантический треугольник мыслительной категории и вписать его в новую схему Булгакова, то и на «реальном уровне» останется то же расположение элементов: A – субъект-слово, B – понятие-идея («понятие-символ»), C – бытие-вещь. В этом случае Булгаков типичный реалист, поскольку «сказуемое» и «связка» новой его проекции «субстанции» оказываются одним и тем же, представлены как части целого: связка – часть составного сказуемого. Таково это метонимическое соединение идеи с вещью, присущее реалисту, родовая черта каждого реалиста.

Невольный «номинализм» Булгакова не есть ли дань традициям западноевропейского научного знания, в конечном счете – Канту? Споры с Кантом даром не проходят, следование его схематизму остается («непереваренный Кант»). Возможно также, что действие в ноуменальной сфере влечет к номинализму, а переход в сферу феноменальную всё возвращает восвояси, к природному реализму. Правы ведь и номиналисты, и реалисты, «но по-разному» (Булгаков 1917: 230).

Но продолжим чтение Булгакова.

связка всего лишь отношение (Булгаков 1993, I: 367 – 368), поскольку и

а

В эксплицитном виде схема Булгакова предполагает все три возможности философствования в слове. Он, в сущности, одновременно говорит о философии связки (там же: 376), философии сказуемого (там же: 403), о философии имени он писал всю жизнь; что же касается философии эгоцентрических слов (по терминологии Ю.С. Степанова (1998)), ей Булгаков посвятил свою «Трагедию философии», показав, что подобная философия есть конец философии. И не ошибся.

5. Суждение

Собственно говоря, всё учение о слове-логосе – имени-идее Булгаков дал в «Философии имени». Исходя из имени как слова, ближайшим образом совместившего в себе все признаки идеального и реального, Булгаков изложил здесь философию предиката, в основе которой лежит философия субъекта, данная в форме тех самых «эгоцентрических слов». В изложении Булгакова это еще нерасчлененное множество точек зрения «мнений», которые определяются установкой на субъективное сознание, но используют средневековые представления о параллельности двух миров – небесного и земного, данных метафизически как сущность и явление.

Основой всего, онтологическим каркасом сущего является троичность («ибо человек – по образу и подобию Божьему», а Бог триипостасен). Именно потому в основе всякого знания лежит суждение, которое также троично, а «человек мыслит суждением», более того, он «в известном смысле сам есть суждение: Я есмь нечто, некое A».

В «Трагедии философии» (там же: I, 391), которая здесь цитируется, Булгаков говорит, что Я есть подлежащее-субъект, к которому всё остальное – сказуемые; целое раньше частей, поэтому, по мнению Булгакова, безличные предложения типа скучно, досадно, светает – также относятся к я (которое в суждении опущено).

причем Я – есть ядро – сущее, но не существующее, а сущее понимается как центр окружности – точка, немыслимая в другой точке:

Центр сущего всего лишь направление, связь с точками на поверхности окружности, это – сила, энергия движения, тогда как точки на полусфере суть функции этой точки. Удивительно сходство этого рисунка с тем, как изложено в Ареопагитиках соотношение между разными этическими категориями, например, в сфере «вины»: грех – вина – вещь (Колесов 2002: 320).

Бердяев распознал в этом идею софийности, поскольку

что соединяет божеское и тварное (Бердяев 1991а: 2, 18).

Я в этом смысле есть одновременно и сущее, и субъект, и подлежащее, и ипостась:

и тело мое – тоже сказуемое к Я, поэтому Я никогда не может быть нулем. Это, в известном смысле, Абсолют, точка отсчета, ноумен, но настолько синкретичен в своей сущности, что требует расшифровки.

Однако ясно, что это – не понятие.

Вместе с тем суждение есть порождение (в сказуемом) не-Я от Я, т.е. образ иного:

Так получается логический круг, свойственный аналитическому суждению. Сказуемое рождается из подлежащего как образ иного, данного в понятии. Сказуемое есть вглубление в подлежащее, которое неизменно в своей онтологичности. Но образ понятия есть символ, и Булгаков, естественно, говорит о мифе.

Все три содержательные формы Булгаков перебрал в их последовательности и остановился на символе как знаке синкретического суждения (= мифа).

Теперь необходимо рассмотреть их подробнее – и характер суждения, и синкретичность его.

6. Сказуемое

Сказуемое выражает «феноменологическое бытие», «глагол рисует», а

Точка зрения, типичная для реалиста, который (в данном случае) соединяет идеальность ноумена, выраженного в подлежащем, с реальностью феномена (вещи), выраженного в сказуемом. Суждение потому раскрывает подлежащее, что подлежащее есть субстрат Логоса.

В «Философии имени» Булгаков уточняет свое понимание указанных категорий.

так что грамматика предстает как «конкретная гносеология» (там же: 94). В этом смысле и реализм Булгакова можно было бы назвать «грамматическим реализмом».

а

– типично психологическая точка зрения, но понятная в устах Булгакова, для которого субъект Я одновременно есть и абсолют Логоса. Суждение, оно же и предложение, лежит в основе всякого познания, «в качестве готового и без дальнейшего анализа уже понятного» (там же: 92). В основе познания лежит предложение, но основой знания является слово,

Новая «закрутка» терминологии не есть путаница; наоборот, это обогащение знания о суждении-предложении, поскольку теперь речь идет о другом: о явленности подлежащего в слове. Слово предстает одновременно и как совокупность содержательных своих форм (идея есть инвариант образа, понятия и символа), и как имя. Происходит процесс именования, для которого важны и связка, и предикат. Предикативность есть чистая «мысленность», а подлежащее – онтологический центр предложения-суждения (там же: 93 и 96) – именно потому, что подлежащее есть слово.

Происходит постоянный процесс наполнения понятия содержанием, а образа – смыслом. И только когда это кончено – возникает символ: образное понятие.

Суждение → предложение → именование <…> постепенным вхождением в сферу языка Булгаков показывает отчуждение от вещного мира, вглубление в концепт, во вневременное и внечувственное, поскольку всякое слово, в конце концов, есть Слово (там же: 97).

Сказуемое в таком случае есть просто явленность того же имени, оно

путем построения аналитического суждения (Булгаков говорит только о них).

Но сказуемое не равно одному предикату. Субъект и предикат –

и принцип отношения оказывается весьма существенным в подобном понимании суждения. Без связки реальность

Да и сама

– чисто идеальном движении.

7. Синкретизм

Как и у Флоренского, слово у Булгакова синкретично.

В этой синкретичности всё как бы ввинчено одно в другое и предстает в единстве логики (объект), психологии (субъект) мышления и собственно языковых категорий как ее формы.

Вместе с тем, слово само по себе входит в своеобразный «синонимический ряд» с повышением степеней отвлеченности во всё большей синкретичности смысла: слово → имя → логос. Например, слово толкуется и как сращение идеи со звуком (лексема: «слово есть звуковой знак – форма звука» (Булгаков 1953: 12)) и как символ смысла; кроме того, слова существуют только потому, что есть Слово (там же: 74) и по этой причине слова суть идеи (в функции подлежащего), которые раскрываются в сказуемом («сказуемые суть чистые смыслы» – раскрытые идеи) (там же: 75). Таким образом слово одновременно и онтологическая, и гносеологическая категория.

Напротив, имя есть идея (в платоновском смысле), даже местоимения (эгоцентрические слова) являются как символы ноуменальности – «жест в слове» (там же: 53).

Логос же есть единство всего в нерасчлененном виде (образе), это – триипостасность идеальных имени – идеи – объекта. Таким образом, слово начинает ряд вхождения в концепт, логос его завершает. Слово, становясь подлежащим, уже имя, раскрывшись в сказуемом – уже логос.

Во всех своих проявлениях каждая форма синкретична. Неодобрительное отношение самого Булгакова к понятию (и явлению) синкретизма (см. (Булгаков 1918: 165, 182)) не меняет положения. Синкретизм логоса онтологичен, и в этом смысле объективно дан. Но познание его – задано, задано им самим.

Движение мысли Булгакова таково.

т.е. в суждении – предложением:

Онтологически понимаемый концепт («глухой голос бытия») и внешняя форма слова (его звучание), как кремень и кресало, соединяясь в усилии мысли, именуя сущность, дают по-знание в содержательных формах слова, которые и предстают в имени. В любом акте познания – а это действие, – в именовании.

именно потому, что семантический синкретизм слова есть энергия его самораскрытия.

Слово приходит извне – от вещи – как ее имя. Слово – часть вещи и, может быть, ее сущность, имя онтологично как вещь, но вещь познается через свое имя. Неопределенна позиция Булгакова в отношении к семантическому треугольнику – общему масштабу всех наших сравнений (иначе разнообразные точки зрения и определения философов было бы трудно согласовать друг с другом). Признание равнозначности вещи и слова выдает в Булгакове концептуалиста, но в других своих ипостасях он же – чистый реалист. Он исходит из слова (опирается на слово как единственную данность) и соотносит вещь и ее идею (понятие и т.д.).

Еще один разворот мысли – и оказывается, что логос есть нераздельное и неслиянное единство формы и содержания, слова и идеи (там же: 140), т.е. и здесь, оказывается, Булгаков предстает номиналистом.

На самом же деле Булгаков диалектик, рассматривающий попарные соединения каждого элемента семантического треугольника, в результате чего и возникают нового качества категории синтеза: явленный в звучании смысл порождает слово, совмещение слова и вещи порождает имя, нерасчлененность имени и идеи создает логос – и тогда

В угоду методу Булгаков поступается предметом феноменальным, и оставляет себе только идею-концепт, конечную цель своего рассмотрения.

Разумеется, много внимания философ уделяет своим предшественникам.

Это высказывание можно понимать так, что первой содержательной формой «первоэлемента»-концепта является не образ, а сама, отвлеченно понимаемая, идея, а

Показывая движение «мысли» в слове и через слово, Булгаков порицает Канта за ограниченность его ориентации на образ, Гегеля – за то же, но в отношении понятия, но сам подводит к тому, что

то есть сосредоточивается на символе как образном понятии. У Канта Дух вместо Логоса, у Гегеля Логос вместо Бога-Отца (оба решения отражают протестантское арианство), Булгаков же видит решение в утверждении единства Троицы-триады, в символе, который соединяет. Образное понятие, понимаемое как символ, уже не есть семантический синкретизм, это – результат конечного синтеза.

Вглубление в концепт через слово – имя – логос (соответственно посредством суждения, отношениями семантического треугольника и концептуального квадрата) приводит к традиционной для русского философствования идее мэона вне укона. Об этом мы уже читали у Флоренского и будем читать у Лосева. Говорит об этом и Булгаков.

Меон как Нечто чреват концептом, укон как Ничто не существует как сущее.

Поэтому

то, из чего исходит всякая мысль, восходя к сущности и понимая свою сопричастность этой сущности. Такая сущность неизреченна и замкнута в молчании. Однако

Только последовательно снимая все внешние признаки слова, имени, логоса посредством апофатического не, можно дойти до концептуального ядра первосмысла. Потому что

Мысль, нестерпимая, например, для персоналиста:

8. Смысл идеи

Исходной точкой развития смысла реалист полагает идею. Но смысл идеи есть сущность:

Да и само

Идеи «как семена, как зародыши» философских систем

Булгаков не ограничивается платонизмом в представлении идеи. Его утверждение, что

что

подводит Булгакова к категории софийности. Действительно,

София одновременно есть и «идея Божья», и

В этом высказывании содержатся утверждения, которые доставили Булгакову много неприятностей со стороны церкви. Но ничего еретического здесь нет. Верно заметила Т.М. Горичева, что

София для Булгакова – то же, что и философия в системе знания или слово в системе познания, – отношение связи между конкретным и отвлеченным, тварным и божественным, отношение, данное как связь и единство того и другого: оживленная сущность.

София – вечная актуальность идей, преображенный разум («ум» неоплатоников) – и ничего более. Однако разум, этически и эстетически окрашенный, не рассудок вовсе,

Вот почему

а

В этих условиях кантовские категории времени и пространства не «досознательны», как София, а априорны, они опутывают мир красоты, свободу Софии, разъединяя ее, организм превращая в механизм – и всё оборачивается омертвелым объектом, чуждым субъекту. И теперь

Что же касается идей, то

И по этой именно причине

Символ Софии одновременно и сущность и не сущность, не ипостась, но общее качество всех ипостасей, и потому постигаема не как истина, а как красота. Красота присуща женщине – и готов афоризм Бердяева:

«Женское» в Софии приемлет «мужское» (идеи-семя), и в результате рождается «идея-имя». Символическое описание момента выхода из концепта в образ слишком метафорично, его можно истолковать по-разному, сам же Булгаков только множит образы, не выходя на уровень понятия, «притворяется» поэтом. Но можно ли понятием, жалким подобием концепта, передать эту мысль (эту идею)? Вообще, символическими обозначениями (София, Всеединство, Троица и пр.) русские философы называли, в духе времени и согласно традиции, другое, то, что и должно получить свое действительное имя (например, концепт). Интуиции русских мыслителей верны и глубоки, но слова, которыми они излагали эти интуиции, не годятся. Ноуменальное трудно передать феноменальным, а символ все-таки «вещь».

А

а в этом случае

Схождения с учением Потебни о роли глагольности-предикативности в развитии идей и символов слишком очевидны, чтобы говорить о них подробно. Но совмещение нарицательных имен с собственными характерно. Это – попытка свести всю проблему имени к имеславию, широкое к узкому. У Флоренского такого не было. Кроме того, высказывание полностью отметает подозрения Булгакова в номинализме.

Если можно было бы понять Софию Булгакова как единящую идею и концептуальную сущность, мы нашли бы ответ на вопрос, фаталически неразрешимый. Как семантический треугольник явления сопряжен с концептуальным квадратом сущности? Через идею-концепт посредством Софии, был бы ответ Булгакова. София одномоментно и вечно (онтологично) есть и «идея» «треугольника», и концепт «квадрата», т.е. и сущность – и не-сущность, и идея – и не-идея. София есть мечта Булгакова представить идею и вещь в их единстве как нечто живое. Одновременно и реальное и действительное, и тварное и божественное. Как и положено мечтать реалисту.

9. Сознание: слово-образ

– спрашивает Булгаков (там же: 26), и сам же отвечает: поскольку

то

Каждое

Но язык ведь «всегда рисует», поскольку «слово онтологично», а все «слова суть самосвидетельства вещей». Слову присущ «онтологический магизм», и всегда важно знать действительный смысл слова, адекватный идее. В отношении к слову неуместно спрашивать, представление или понятие, абстрактное или конкретное выражает слово, например: вода, свет, тьма, книга и пр. Неуместно, поскольку при предъявлении слова первым делом возникает «словесный образ» – основной признак слова, т.е. все-таки представление, которое вскрывает смысл приближением к знакомым образам действительности. В словесном образе идея начинает свой путь в слове.

Интересно, что в своих университетских лекциях Потебня также давал аналогичный пример, строя предложение из однокоренных слов с корнем «свет». По-видимому, это первое, что приходит на ум, когда думаешь о внутренней форме слова, наиболее связанной с реальными ее воплощениями, зрительными и символическими.

Тем самым слово сужает объем, усиливая свое содержание, сосредоточивая внимание на одном, самом важном признаке смысла. Слово становится именем.

Имя у Булгакова существует (существительное), оно конкретно представлено и как словоформа (корень – носитель внутренней формы), и как слово (не один лишь корень). Слова-идеи

Но дело всё в том, что имя есть целое, и

Так оказывается, что смысл слова – явление текучее, проходящее через слово, а само слово формируется в суждении-предложения, путем исчисления предикатов при имени.

«Имманентное раскрытие слова» продолжается в понятии.

10. Познание: слово-понятие

– замечает Булгаков, но поскольку и

то и сознание порождает знание в по-знании.

Основное содержание слова в познании – понятие.

Однако возможности понятий ограничены, они остаются всего лишь «схемами жизненной действительности».

разум в своих понятиях

Логическое искусство, творчество из понятий – особенность научного познания (Булгаков 1990: 132), именно

Недостаток научного познания заключается в нацеленности науки на объект – субъект исчезает из внимания:

даже

Раз явившись взамен красочному образу, понятие омертвляется в слове. Понятие становится догматом, а

Догмат есть попытка выразить миф и символ посредством понятия.

Понятие, как и образ, причастно идее, но опосредованно, через образ.

именно тут и возможна ошибка, разделяющая реалистов и номиналистов в их отношении к общим понятиям. Булгаков часто возвращается к этому вопросу, рассуждая примерно так:

– типичное для реалиста рассуждение. И одновременно прямое указание на важность содержания понятия, а не его объема в представлении содержательной формы слова понятия, идущего от образа.

Вхождение культуры в зону понятия и остановка в этой смысловой зоне уничтожает возможность развития понятия в символ. Это опасно,

(Булгаков показывает это на развитии понятий «интереса», «выгоды», «расчета», вытесняющих традиционный для русской культуры символ любовь) (там же: 209).

11. Знание: слово-символ

Знает – София; это – важная для Булгакова мифологема.

В многообразии манифестаций слово часто предстает у Булгакова как Логос, как материализованный Логос. Дело не только в аллюзии к смыслам греч. λογος. Метонимические перемещения смысла из сферы в сферу – вещь обычная для символического мышления, а именно символическое мышление и присутствует в данном случае.

Слово как логос предстает в утверждении, что слову важны не смысл (он равен вещи) и не значение (равно понятию о вещи), но его сущность, το οντος ον (Булгаков 1953: 7). Одновременно с тем

да и

ибо

Противоречия здесь нет, и не только потому, что слово-слово и слово-логос различаются. Дело в том, что, согласно этому учению, «слова суть символы», а тем самым слово соединяет различные явления в общей для них связи (единство основания при сопоставлениях в оппозиции).

Именно здесь рождается противопоставление реализма и номинализма. Булгаков понимает это следующим образом:

Например, в понимании нации это происходит таким образом: для позитивиста, или идеалистического номинализма и иллюзионизма нация – совокупность фактов и есть абстракция (собирательно общее понятие) как лес есть совокупность деревьев (философия просветительства, Чернышевский, Милюков и т.д.); для реалистов же нация не только совокупность феноменологических своих проявлений, но прежде всего

Ничто не препятствует за таким «субстанциальным началом» на гносеологическом уровне признать концепт.

Отсюда различные подходы к пониманию слова.

В отличие от логических позитивистов Булгаков понимает функцию в старом добром смысле: как функцию от смысла.

Еще одно утверждение Булгакова важно в данном контексте. Символ как развернутая идея воспринимается в цельности, он объемен,

Лишь в совокупном движении идеи (концепта) номиналист способен узреть (углядеть, увидеть и пр.) инвариант сущности, логическая операция с понятием – слишком узкая точка зрения.

Именно символы служат для того, чтобы пробуждать в человеческом сознании идею, а слова-идеи суть самосвидетельства вещей, мировое всё, голоса мира, звучание вселенной, ее идеация <…> Поток сравнений и метафор продолжается, трудно изъяснить понятием смысл символа.

и нам

– сказано за несколько десятилетий до того, как эти слова повторил Хайдеггер (Булгаков указывает первоисточник формулы: Гердер (Булгаков 1953: 30)).

Несколько походя брошенных определений показывают, насколько точно понимал Булгаков чисто лингвистические проблемы слова. Например, он полагал, что

так описывается значение слова (десигнат, содержание понятия) в отличие от предметного его значения (денотата, объема понятия). Постоянное утверждение первенства десигната-интенсионала-значения показательно для точки зрения философа. Булгаков говорит об общей тенденции идеи-смысла к перевоплощению в содержательных формах слова (нигде, конечно, не употребляя приведенных здесь терминов: его описания отвлеченно-символичны).

Цитата говорит сама за себя. Булгаков затрудняется в определении национального своеобразия слова-символа. Один и тот же смысл может предстать в различной словесной «оболочке». Язык предстает как организм оболочек, построенных по тому же «матрешечному принципу»: одно входит в другое, и так далее. Булгаков опять «притворяется». Его «символистская» теория языка прямым образом подталкивает его к признанию национальной специфичности каждого языка в познании мира, поскольку символ культуры, воспроизводящий логос идеи, в каждом языке свой (в отличие от понятия). Бердяев сразу же заметил эту особенность учения Булгакова, обвинив его (несправедливо) в национализме.

Слово воспроизводится в суждении-предложении, но рождаются слова в корне.

Именно в корне происходит рождение символа, и при любых бедах

Происхождение слова объяснить нельзя, полагает Булгаков, и его агностицизм в этом вопросе напоминает агностицизм Канта в отношении к «вещи в себе».

Дело в том, что именно

По этой причине

– вещи и идеи, соединенных словом.

Очень хорошо идею Булгакова изложил Н.О. Лосский. Приведем его описание.

Последнее важно. Идея и слово образуют идеально-реальное – слово = идею.

Речь подавила язык, снимая вместе с тем и коренные свойства смысла, упрощая идею, низводя ее до уровня значения. В использовании слова как носители концептов стираются, но именно концептуальное зерно сохраняет их в ранге слов языка:

Но самое важное утверждение Булгакова связано с символом.

Символическое мышление есть самое творческое. Символ есть зрелость концепта, прошедшего момент понятия.

Знание, полученное в познании, ограничено не потому, что оно ошибочно, недостаточно или плохо. Оно и полезно, и хорошо, и красиво – всякое научное знание. Однако у него недостаток, который Булгакову кажется существенным. Это всего лишь знание, тогда как глубина символа открывает человеку ведение.

Не знать, а ведать призывает философ своим учением об Имени.

12. Язык

особенно Булгаков сожалеет об этом в отношении к Канту. Понятно, почему: исходя из категорий языка, Кант установил свои априорные категории рассудка, но «его небрежение относительно языка» мешало понять, что язык

что

что

Цитаты можно продолжать – вся «Философия имени» насыщена подобными высказываниями; ныне, кажется, никто и не сомневается в справедливости этих слов.

Из многих вопросов, затронутых Булгаковым специально языковых, особых замечаний заслуживают следующие.

Во-первых, конечно, идея самодвижения логоса в слове:

что же касается обилия языков,

греховность (результат вавилонского столпотворения) (там же: 35). Все языки

с точки зрения понятия.

Во-вторых, понимание языка как единства вещи и идеи, точнее – вещного смысла или смысловой вещи:

– с одной стороны, а с другой,

В-третьих, и сам язык («внутренний язык») предстает в учении Булгакова как инвариант речи (речений); например, в отношении к стилю (см. п. 14). «Матрешечное» представление идеальных объектов помогает Булгакову показать, что на каждом уровне иерархии есть сущность, а что – явление как феномен, и тем самым подойти к абсолютной сущности, которая не является уже феноменом ни для чего. Это «род родов» (οντος ον).

Наконец, в проблеме символа рассматривается и «национальность языка», национальная его специфика.

12. Категория

Булгаков не может не вспомнить и категорий:

Категории выступают здесь оформляющей движение мысли силой, которая сама по себе также идеальна. Она выражена в слове, но не реальна сама по себе. Например,

Категории Канта все выявлены из форм языка: категория пространства отражена в предложно-падежных формах слова, времени – в глагольных временах и видах, и т.п., и

Соотношение частей, однако, не ясно. «Корнесловие» – словообразование, но морфология – грамматическая часть, а этимология относится к лексикологии (если «этимология» здесь не устаревшее именование морфологии, а «морфологии» в первом случае как морфемики).

«Идеология» в форме лексикологии есть самодвижение идеи через слово, явленность сущности в имени-подлежащем.

«Этимология» в форме грамматики есть развитие идеи путем накопления предикатов-сказуемых в суждении-предложении. В таком случае все кантовские категории предстают как качественные признаки сказуемого, т.е. не исконные качества идеи («вещи в себе»), но качественные ее признаки в явленном виде.

Линии «лексикологии» и «синтаксиса» параллельны, что и создает впечатление отсутствия связи между сущностью и явлением (так полагает, например, Ю.С. Степанов (1985: 11)). Однако Булгаков просто не говорит об этой связи как очевидной, «притворяется» кантианцем. Его реализм не допускает разрыва между сущностью и явлением, для него явление и есть сущность – и тут он предстает как бы концептуалистом, для которого идея всегда «в вещи» (in re). Но концептуализм Булгакова особый. Его концепт – это идея, которая реализуется в суждении. Вещь познаваема опосредованно, но ведь всё познается опосредованно, через понятие, в отношении к чему-то иному, являясь в мысли отчужденным от вещи. Всё – относительно идеи; всё – форма идеи.

Можно спорить с Булгаковым и относительно его понимания категории: они предстают как априорные (по Канту), хотя и зашифрованные в языке, из которого мы их и познаем. Получается, что наша интуиция и есть априорное знание, являющееся через формы языка. Ничего не изменилось, а только отодвинулось в глубину, в сущность, которую и следует познать.

Теперь об идее.

Понятие вещно, равно вещи, есть вещь в идеальном смысле.

Идея же – это «вещь в себе», хотя и не «для себя». Она открыта навстречу познающему разуму.

Понятие – явленность идеи (концепта), но явленность односторонняя, хотя и гармоничная в отношении объема и содержания, которые согласованы в полном соответствии с вещью. Но идея идеальна, в ней только «качественность смысла», то, что соотносится лишь с содержанием понятия, тогда как его объем отягощен грузом вещественности, мирским и тварным продуктом той же идеи-смысла.

Если же понятие – содержательная форма слова, то происходит раздвоение слова на идею и понятие.

Согласно суждениям самого Булгакова, данным в «Философии имени» относительно слова (не имени!),

лексическая и грамматическая его части, основное значение и грамматическое, слово устное и слово записанное, и пр. Если воспользоваться оппозициями Булгакова вещь: мысль (идея) и слово сказанное: слово записанное, вложив их в развертку принимаемых им же пространства и времени, получится следующее соответствие («схема»):

«Слово сказанное» соответствует образу, «слово записанное» – символу, «вещь» – понятию, тогда как «мысль» занимает пространство / время концепта. Так семантический треугольник (в гл. I) и этот концептуальный квадрат совмещаются без ущерба для сущности, поскольку разные имена концепта оказываются только его предикатами в суждении о нем. Если представленное совмещение триады и тетрады верно, реализм прав, ибо двоящееся слово становится онтологической опорой или (неореализм) целью исследования. Но (одновременно) если это так, то опять проглядывает концептуализм Булгакова, поскольку исходной точкой движения смысла остается идея-концепт. Реализм, согласуясь с тем же движением (энтелехией движения), более нравствен, тогда как концептуализм антропоцентричен, а это – «богоборческий шаг».

14. Форма

Все рассуждения Булгакова пронизаны аристотелевским пониманием формы как явленной сущности своего уровня залегания в идее.

Это и Аристотель, и Кант, но с уклоном в неореализм: всё сказанное относится к слову как форме идеи.

Действительно,

– форма и создает содержание, поскольку осуществляющаяся идея-смысл и есть конечная форма.

Логос есть идея, совмещенная со словом как своей формой, но кроме того логос –

т.е. весь семантический треугольник в явленном виде (что верно). Слово есть внешняя форма, а концепт – форма внутренняя (этимон есть явление сущности – внутренней формы), тогда как движение концепта-идеи в слове порождает содержательные формы. Вот почему

поскольку слово дано как внешняя форма, но смысл его задан в качественности содержательных его форм. Логос как нераздельная слиянность формы и содержания, слова и идеи (там же: 140) создает подобие вещи, есть явленность концепта вещи.

Тут мы замечаем еще одну особенность средневекового реализма: выделяется иерархичность следования явлений, основанная на определенных антиномиях сущности. «Онтологическая основа» такого расхождения между троичностью явления и двоичностью сущности всё та же: символ Троицы. Булгаков часто возвращается к этой несводимости в манифестации сущности и явления, например, в следующем пассаже:

Важно вот что: не нейтрализация (как требует того католическое filioque), а синтез нужен для преодоления сущностных антиномий бытия. Нейтрализация приводит к устранению существенного в противопоставлении путем уравнивания с несущественным (понижение качеств), тогда как синтез, т.е. обогащение существенным в соединении существенного и несущественного приводит к повышению качеств, общего окачествления мира. Это видно уже на принципе отрицания, который показывает Булгаков. Отрицания имеют разные оттенки по смыслу: греческие μη, ου(κ), α- «как бы зачеркивают» положительное значение, одновременно на него указывая (Булгаков 1953: 101), но исходя из положительного элемента оппозиции.

На категориях языка Булгаков этот принцип, принцип «органического» синтеза, показывает постоянно.

Так, для него категория среднего рода – не род:

Предстает сущностная эквиполентность род мужской : род женский, который мы уже рассмотрели на толковании Булгаковым идеи и логоса. О «нулевых» членах грамматических оппозиций Булгаков говорит в том смысле, что категория настоящего времени есть «отсутствие мысли о времени», а форма именительного падежа имени есть «отсутствие падежа», связка есть вообще не содержит идеи времени, и пр. (там же: 95 – 96). То же о категории числа (двузначность множественного числа) и т.п. Однако в общей системе соответствий все они получают свое значение (настоящее время – значение времени, именительный падеж – значение падежа, и т.д.).

Дело в том, что «родом» средний род делает идеальная оппозиция сущностей Мужской : Женский, но только на уровне явления и только как немаркированный член явленной оппозиции. Точно так же «временем» настоящее время делает идеальная оппозиция сущностей Прошедшее : Будущее (эквиполентность события и модальности), и т.п. Это – установка градуальности (иерархии), в которой обязательно есть элемент с полной утратой данного дифференциального признака, но уже в явлении, потому что в сущности такой признак обязателен (он создает антиномию эквиполентной полярности).

Вместе с тем явленность сущности и возможна лишь на фоне немаркированного элемента, который, отменяя релевантность признака («качественности»), сохраняет подобие сущности, тем самым «вытягивая» сущность на поверхность явления. Это – своего рода апофатическое строение градуальности. Отсутствие немаркированного члена оппозиции сохраняет за эквиполентностью сущностей статус антиномии, т.е. «вещи в себе», и только через языковые категории «категории разума», действительно, оказывается возможным эксплицировать.

Допущение Булгакова можно подтвердить на истории многих категорий языка. Например, категория лица эксплицировалась явлением 3-го лица в антиномии 1-го и 2-го лиц (он – его при я и ты), категория вида – явлением степеней длительности (типа хаживал), категория залога – явлением возвратности (оформленной постфиксом ся, си) и т.д. О категории множественного числа в философском смысле писал уже Потебня. Современные формы множественного числа включают в себя и значения утраченных форм двойственного числа, и различные степени собирательности, также утраченной как самостоятельная категория, ср. собирательную множественность типа волоса, листья при исчисляемой множественности соответственно волосы, листы и пр. Попытки современных исследователей свести все такие градации явленных категорий к бинарным привативным оппозициям типа

· «совершенный вид : несовершенный вид»,

· «действительный залог : недействительный залог»,

· «единственное число : неединственное число»

и под. есть всего лишь неутоленная жажда «найти закономерность в системе», т.е. вернуться к инварианту, к антиномии сущности, но, конечно, как разрешаемой (в сознании) нейтрализацией по немаркированному члену оппозиции.

Познание категорий идет параллельно развитию категорий, потому что само по себе познание происходит в категориях языка. Булгаков прав, причинно-следственной подобная связь быть не может.

Явленность сущности на фоне ее подобия в явлении Булгаков показывает также на истории стилей русского языка.

Тройственность стилей как формы речи важна в литературном языке, она определяет и направляет развитие языка:

высокая поэзия: слово есть цель

· «ремесленная» (профессиональная) речь: упорядоченный термин;

· простая, «беглая» речь: употребление (средство общения).

Теория трех стилей, а вместе с нею и сознательная разработка норм литературного языка начинается только после того, как в систему (антиномию сущностей) русский язык: церковнославянский язык – был включен третий элемент, «как бы» язык – разговорная речь городов (простая речь), – и своим явлением открыла путь для проявления сущностей. Помогла «расколоть» «вещь в себе», которая до сих пор остается тайной для многих историков русского языка, полагающих, что в средневековой России было два стиля (два языка, диглоссийная ситуация и т.д.). Средневековая Русь не знала этой проблемы, поскольку ее мыслителям было недоступно проникновение в сущность онтологической антиномии, за отсутствием явленных ее содержательных форм.

Дело в том, что

Это верно во всех случаях. Род есть форма вида, его инвариант. Движение мысли от видов к роду (подведение под род) есть суждение в понятиях; движение мысли от рода к видам есть описание в образах. Только совмещая оба движения мысли, мы можем получить образное понятие, то есть символ. Символ – конечная цель развития концепта-идеи. Но символ возникает лишь на том этапе развития идеи-концепта в слове, когда противоположность понятия и образа – двух кантовских форм разума – снимается указанием на третье; третьим и выступает немаркированный член градуальности, то самое «как будто», которое «притворяется» формой осуществленной сущности. Нуль, получивший свое значение через смысл антиномии.

15. Этический реализм

Осталось объяснить, почему реализм Булгакова – этический реализм.

Этический он не только потому, что Булгаков постоянно в-зывает к категорическому императиву Канта и при-зывает современников вести достойную человека жизнь. Этический реализм Булгакова основан на общефилософской его концепции, связанной с идеальностью идеи; его идеализм есть идеализм идеала, который он усматривает в идеальности Троицы, неслиянной и нераздельной.

Антиномичность сущностей, являясь в мир, построяет иерархию градуальности, конечным элементом которой, оформленным элементом предшествующим, становится полностью лишенный данной качественности член оппозиции. В антиномии Добро – Зло явленность градуальности (описываемой по-разному, но сокращенно данной как) Благо → Добро → Зло – «зло» полностью лишено качественности Блага и потому существует только в отношении к Добру. Увеличение суммы Добра в мире уничтожает Зло точно так же, например, как накопление прошедшего времени или степеней логоса при энтропии будущего времени и качеств идеи приведет к аннигиляции настоящего времени (> вечность) и всего промежуточного в этом мире (> идея-концепт в чистом виде).

Реализм превращает действительность в реальность. И тут возникает надежда, что не всё так плохо, как кажется.

Что же касается самого Булгакова, общее движение его рассуждений – накопления предикатов – ведет к этической и эстетической цели: субстратом мысли является не априорная категория рассудка, а объективно данное слово, ибо мысль проявляется не в системе чистых отношений, а конкретно в индивидуальном опыте суждения («оно же и предложение»), в то время как предикативность есть смысловое уточнение и обогащение (гносеология) онтологического центра суждения, его подлежащего, поскольку важно не полученное в результате знание, а активное познание («священная тайна познания по образу триипостасности»), несомненно, связанное не с понятием («выше которого не знает Кант»), но с тем, «что выше, ибо реальней понятия, – идеей», а общая сумма таких идей составляет «смыслы слова как λογοςʼа» («софийное слово»), явленное в содержательной форме символа (поскольку «всякая совершенная форма имеет символическую природу, силу и глубину»), так что и

а не одним лишь лексическим значением, и грамматическая система флективных языков есть «конкретная гносеология», именно в ее границах и существуют согласованные представления о категориях (пространство, время и пр.), поскольку

таким образом, познание есть именование, а потому

А всё прекрасное есть добро.