Реализм и номинализм в русской философии языка

1. Понятие и образ

– с этого утверждения Анри Бергсона начнем изложение интуитивизма, родоначальником которого на Западе Бергсон и был.

Стремление к абсолютному, к идее не может быть удовлетворено рассудком и разумом.

Бергсон определяет недостатки научных форм познания, которые он связывает с понятийным сознанием. Понятие соотносит друг с другом и упорядочивает в сознании возникающие в процессе познания образы вещи, представляя их в виде символов, максимально отвлеченных от жизни; такие понятия «не более чем образы». Разум постигает не вещи, а только отношения между вещами, возникающие в процессе действия с ними. Лосский, признавая роль отношения, видит и вещь – как целое (мир есть органическое целое во всех своих отношениях). Это первое отличие от французской версии интуитивизма.

Интеллект (разум) избирателен и останавливается лишь на том, что ему интересно («интеллект не созерцает, а выбирает» – и оценивает; ср. мнение Шестова); его требование – польза или красота, тогда как основной компонент категории Благо – истина – остается в стороне (там же: 219).

Образ как источник познания полезнее понятия. Бергсон отвергает все содержательные формы концепта, хотя

тогда как

– и только интуиция, прямое вчувствование в сущность может стать методом

Очень трудно отличать особенности направления от национальных его модификаций. В данном случае много соответствий между экзистенциализмом Шестова и интуитивизмом Бергсона – гораздо больше, чем сходства между интуитивизмом Бергсона и Лосского. В частности, утверждение субъективности систем, отрицание цельности реальных систем (в них не части, а элементы, т.е. сборные по признакам чистых отношений цельности), и т.д. не является основополагающим признаком всех течений интуитивизма, но каким-то образом соотносится с идеями феноменологии Гуссерля.

Бергсон борется с понятием из понятия же (поскольку он концептуалист), а против интеллектуализма – интеллектуальными средствами. Он вторгается в концепт, утверждая его самоценность и при этом исходя сразу из всех содержательных его форм, которые уже выработаны интеллектуальным сознанием и хорошо известны: образ, понятие, символ. Как и любой интуитивист, он не дает новых рецептов, не открывает следующих за этими содержательных форм (как это делают русские философы с мифом). Понятие понимается как ярлык на вещи, которым и определяется относительная ценность всех вещей, а многообразие точек зрения на вещь (вызванное множеством понятий о вещи) создает иллюзию точного знания.

а главный недостаток понятий как содержательных форм Бергсон определяет верно: они «остаются неподвижными», представляют собою схематические контуры вещи и, вдобавок, служат лишь для того, «чтобы переходить от понятий к вещи» в мышлении, а не в активной деятельности (Бергсон 1911: 213 – 215).

В привативной оппозиции «интеллект : интуиция» у Бергсона маркирован интеллект, интуиция не имеет никаких различительных признаков и понимается чисто отрицательно в отношении к интеллекту; определяясь чисто отрицательно, интуиция становится конструктом без определенного назначения. Тем самым устраняется диалектическая соотнесенность двух способов познания – чувственного и рационального, как это было до Бергсона, когда обе формы познания, находясь в равнозначной эквиполентной оппозиции, воспринимались как равноценные (например, у Канта). По мнению Бергсона, наука не открывает, а «фабрикует» вещи в виде объектов («это форма без материи»), достигая высших степеней формализации познанного в виде символов, особенно символов языка. И символическая форма не годится для точного уразумения сущности, поскольку и она замораживает движение идеи в знаках, подвергаемых анализу вне вещи. Понятия характеризуют предмет не по содержанию, а только по объему, и тем самым соотносятся с предметным значением, постоянно упуская из виду связанное с сущностью качественное наполнение смысла по содержанию понятия. Лишь тот, кто умеет воссоздать реальность («схватить реальность»), способен ее познать; творчество и творческая свобода личности лежат в основе интуитивизма Бергсона.

Влияние Бергсона на американский прагматизм выдает учение этого философа как систему практических установок на исполнение жизненных целей. Ничего подобного нет у Лосского с его утверждением необходимости включения личного сознания в общее органическое целое. Если интуитивизму важно вчувствование в вещь, значит он утверждает, что идея in re и является концептуализмом. Бергсон и есть концептуалист с «диалектическим складом ума» (по словам Г.В. Плеханова).

поскольку

и следовательно, интуитивизм Бергсона идет не от личности (как у персоналиста) и не от идеи (как и интуитивиста Лосского), а от «жизни» (а это экзистенциализм сродни шестовскому).

Совсем другое Николай Лосский с его идеал-реализмом. В соответствии с русской традицией философствования, Лосский поднимает идею на уровень идеала и представляет ее «до вещи» как действительную сущность. Сведение всех видов интуиции до одной мистической (алогической) также не соответствует учению Лосского, который наряду с мистической интуицией Шеллинга принимает и чувственную интуицию сенсуалистов, и интеллектуальную интуицию Лейбница. Прав Бертран Рассел, заметивший основную ошибку Бергсона: тот смешивал познаваемый предмет (который в прошлом) с актом познания (он в настоящем) и помещал их обоих в «геометрической перспективе индукции и дедукции» (Рассел 1993: 311).

Интуиция оказывалась в клещах между двумя рациональными схемами мысли.

2. Образ и слово

поэтому один различает свойства, а другой воспринимает предметы (Бергсон 1914: 162). Единственная форма, соединяющая их, – это слово. Кроме того, и

«схватить» который в состоянии только материальная форма слова.

В книге «Творческая эволюция» Бергсон рассматривает возможности языка в построении интуитивного знания.

Сами процессы бесконечно разнообразны, например,

Сказанным определяется особый интерес Бергсона к изменениям качества, их иерархии и степеней (Бергсон 1911: 22 сл.).

а язык влияет на наше восприятие реальности, поскольку «резко очерченное грубое слово» обезличивает индивидуальное содержание интуиции (там же: 111).

3. Система Лосского

Николай Онуфриевич Лосский (1870 – 1965) – выдающийся мыслитель Серебряного века, один из основателей интуитивизма – своеобразного философского учения, основанного на русской ментальности; личная интуиция на соборном фоне.

Заметно, что для петербургских философов начала XX века теория знания важна как предмет специального исследования. Отталкиваясь от Канта (все – ученики А.И. Введенского), они исследуют то же самое – теорию познания, углубляя метод и совершенствуя объект (не предмет!) исследования. Они не приемлют неокантианства (чистая гносеология), но и французская социология их не устраивает так же, как и московская софиология. Основная установка Лосского показана в названии главной его книги: «Мир как органическое целое», – в котором все слова являются ключевыми: всё имманентно всему. Это гносеология Единства, а не Всеединства («учение, логически несостоятельное»).

В принципе, проблема познания интуицией может нас далеко завести. Определяя психические факторы цивилизации, Л. Уорд (1987: 161 – 177) различает интуицию мужскую и женскую. Женская интуиция есть способность угадывать, она не связана с готовностью обмануть и с хитростью и вряд ли является интуицией проницательной; зато женская интуиция всегда имеет личный интерес, тогда как мужская интуиция бескорыстна, хотя и связана с возможностью обмана; она основана на рациональной проницательности. Какая из интуиций лежит в основе интуитивизма Лосского? – странный вопрос. И та и другая.

Сам Лосский говорит об отвлеченности и конкретности идеал-реализма, предпочитая конкретный. Недостаток отвлеченности («мужская интуиция») в том, что она лишена динамичности. Родовое понятие не может «влиять на подчиненное ей индивидуальное бытие» (Лосский 1919: 200) – между ними пропасть. Отвлеченный идеал-реализм (типа кантовского) силу понимает как законосообразность, а причину – чисто формально, как порядок. Конкретный идеал-реализм нацелен не на пользу, а на истину, но эта истина – конкретна, потому что вообще

В целом Н.О. Лосский «реалист»; ср. его толкование термина в (Лосский 1992: 157 – 158). Его реализм проявляется в том, что, говоря о предмете сознания и выделяя признаки предмета, он тут же говорит не о конкретно белом, твердом и пр., а сразу о белизне, твердости и пр.: «предметы сознания суть твердость, белизна, радость. Твердость не есть сознание твердости…» (там же: 139). Это – идеи (концепты), которые признаются реально существующими наряду с самими предметами, обладающими такими признаками.

По мнению Бердяева,

но самое главное – то, что

общее (берёзость) столь же реально, что и конкретная отдельная берёза (Зеньковский 1996: 108).

«Средневековый реализм» включал в себя элементы номинализма,

Логическая ловушка, в которую попадает номинализм. Реализм же полагает, что

Попутно становится ясной точка зрения русской ментальности, идущей от целого к частям: целое есть идея, и она цельна.

По мнению Ивана Лапшина (1906), кантианца, товарища Лосского по кафедре, интуитивизм есть просто мистицизм (наивный реалист и мистик – одно и то же), но это ошибочное заключение связано с подведением всяких форм интуитивизма под психологический интуитивизм, в частности, интуитивизм Бергсона, наиболее известный в начале века. Иррациональный интуитивизм французского философа перекрыт «гносеологически-обоснованным интуитивизмом Лосского», – заметил С. Левицкий (1995: 146). После работ Лосского интуитивизм и мистицизм уже не смешивают. В свое время Соловьев (1903: V, 92) глубину русского интуитивизма мог назвать «нашим национальным мистицизмом», но сто лет спустя становятся частыми утверждения, что

поскольку современные мистические учения раздвинули грани неопределенного и неприемлемого разумом.

4. Теория познания

Ученики Александра Введенского и последователи Алексея Козлова хорошо понимали значение теории познания, поэтому работали над ее созданием. Другое дело, что думали они иначе: не логика как теория познания, а психология как теория знания. Вот как описывает сам Лосский такую теорию.

Интуитивист понимает, что мы можем направить свою интенцию на все, что угодно, вплоть до идеальной стороны мира, но тут нас ждет тупик, ибо объект представлен виртуально.

По этой причине интуитивист не признает каузальной теории, но, принимая объект своим сознанием, впитывая его в себя, субъект не сливается с объектом, их связь не субординация, а координация.

Координацию Лосский понимает как непричинное отношение между субъектом и объектом (Лосский 1919: 23), следуя в этом немецкому философу Авенариусу. Конкретных заимствований в терминах у Лосского довольно много; некоторые из них прикрыты описательными выражениями. Так, субстанциальные деятели – те же монады Лейбница, но только не замкнутые в самих себе, а соединенные «координацией» (всё во всём). Три типа интуиции Лосского были выделены его учителем Введенским под названием «вера». Три вида веры (а для Введенского интуиция есть вера) это наивная, слепая и сознательная (рассудочная) вера (Введенский 1996: 168 – 172), что соответствует чувственной, мистической и интеллектуальной интуиции Лосского. Заметно и влияние Бергсона, прежде всего в терминологии.

Излагая учение Бергсона, Лосский несколько раз подчеркивает важность открытия французского философа «о памяти-грезе как способности нашей, направив внимание на прошлое, созерцать его в подлиннике, а не в виде копии». Во-ображ-ение как средство создания образа из концептуальных содержаний прошлого опыта весьма ценится Лосским. Поскольку Бергсон также отрицает «гипноз каузальной теории восприятия», то

Чисто психологические рассуждения не обоснованы лингвистически. В частности, смысл русского прошедшего времени заключается именно в передаче результата прошлого действия, данного как состояние; это старые формы перфекта с опущенными связками, генетическая форма причастия с суффиксом -л- выражает качество, а не действие. Следовательно, в русском «сознании» либо нет описываемого Лосским непосредственного переживания прошлого, либо русской ментальности такое недоступно по строениям его языка (особенно если предполагается еще и «изучение» такого прошлого).

Основная формула теории Лосского такова:

Таким образом, важны акты со-знавания (совместного знания всеми субстанциальными деятелями а не индивидуально творческого по-знавания; все находится в соединении посредством общих идей-принципов, таких, как время, пространство и пр. (это не априорные идеи каждого сознания, а общие принципы координации); всё время говорится не о познании (поскольку познание осуществляется в понятиях), а о знании, потому что основная цель со-знавания (не в понятиях, а в образах) заключается в стремлении узнать концепт как снятую непосредственно с конкретной вещи («в подлиннике») ее идею. Можно было бы предположить (не настаивая на этом) следующую развертку представленных Лосским операций сознания, объективированных в качестве смысловых ценностей. Познавание дерева в подлиннике есть образ, сознавание личной печали предстает как понятие (имманентна и сознание субъекта и самому субъекту), «бессознательные психические процессы» (там же: 73) проходят в области той содержательной формы, которые мы осознали как символ.

5. Эмпиризм идеи

Учение Лосского есть

Гносеология интуитивизма основана на личностном восприятии внешнего мира «в подлиннике» (субъект и объект как подобное в подобном) и в соотношении координации, причем

следовательно, минуя интенцию со стороны субъекта познания, причем

Объект здесь отличается от предмета как осмысленный и осознанный предмет, находящийся в координации с другими; он конкретен не как вещь, а как идея вещи. Восприятие вещи координирует со столь же реальной идеей. Интуитивизм как способ познания потому и не нуждается в опосредовании с помощью субъективных (психологических) образов (рефлексии), символов или конструкций рассудка (т.е. понятий), что воспринимает и предметы внешнего мира, и идеи в их «подлиннике» (Лосский 1992: 30 – 31).

Без совмещения этих двух восприятий – вещи в познании и идеи в сознании – нет знания. Это точка зрения реалиста; предпочтение идее, хотя бы и в «конкретном» ее виде, делает реализм идеалистическим, так что назвать интуитивизм близким к материализму учением, хотя бы и «мистическим материализмом» (Карсавин) было бы натяжкой.

Однако основания для этого имеются.

конечно, включая сюда и опыт интуитивного познания, поскольку

Значение (на-значение) «идеи» заключается в том, чтобы остановить текущую во времени действительность в реальности сущего, создавать

Цельность, единство и тождество вещи (понимаемой как явление идеи) и являет идеи (понимаемые как сущности). Копии и символы в нашем уме мертвы, говорит Лосский, они оживают только при столкновении с действительностью, становясь намекающей на сущностные характеристики деталью нашего познания. «Ласточка!» – это констатация реалии в связи с ее идеей (концептом?).

т.е. в идеях (Лосский 1991: 65 – 66). Так, поведение человека детерминировано его характером.

Таким образом идеал-реализм исходит из идеи, причем Лосский использует оба платоновских термина: ιδεα и ειδος, т.е. и идея, и образ (идеал) (Лосский 1919: 34), который воплощен, например, в математических числах.

т.е. те же «вещи», – так объясняется вторая часть термина идеал-реализм.

Возникает вопрос о соотношении идеи и материи – основной философский вопрос, на который Лосский ответил тоже вполне определенно.

Тут же Н.О. Лосский указывает на различие, существующее между его интуитивизмом и, например, неокантианцами в понимании термина «явление»:

В этом – глубокое различие двух точек зрения на объект. Для Лосского идея как «вещь в себе» познаваема.

6. Материя и система

Введенский учил своих слушателей, что

Естественно, что и идеи материи Лосский не обходит вниманием.

Материю он также понимает широко. По его суждению, психический процесс – такая же материя, как и любая вещь; философия понимает «вещи» на горизонте «объектов». Материя есть триединство непроницаемости (= вещество), силы (= энергия) и массы как проявление действующей силы (= информация). В скобках стоят терминологические эквиваленты современной теории материи; проницательность Лосского в отношении к идеям современной нам физики поразительна. Правда, идеал-реализм исходит из другой триады (из толкования православной Троицы), но в сущности как гносеологический масштаб это одно и то же.

Н.О. Лосский не ограничивается определением материи, он утверждает, что материя – не субстанция, а процесс (Лосский 1919: 190), причем все признаки и качества материи относительны и взаимозаменяются в процессе развития. Развитие есть основной закон единого целого, ему подчинены все явления сущего.

Представим это теоретическое утверждение Лосского на вполне случайном (у Лосского его, конечно, нет), но убедительном примере, связанным с развитием системы гласных в старорусском языке.

После утраты редуцированных гласных и разрушения древнерусской системы гласных фонем (а фонемы – идеальные сущности, которые явлены в звуках речи) притяжением и отталкиванием в фонемном пространстве общего уровня звуковые единицы (оттенки фонем) создали градуальный ряд типа [ê – e – o – ô], и только когда в соревновании различительных признаков победил признак огубленности («энергия действия», которая приходит извне, из системы фонем), образовалась граница между огубленными и неогубленными звуками – и все оттенки звуковой массы стали массой (явлением) двух самостоятельных фонем (идей, сущностей): [e – o]. Все три элемента «материи» сыграли свою роль в развитии нового единства системы. Точно так же происходит всякое вообще перестроение фонемных различительных признаков в границах общего целого – системы. Возникновение общей теории фонем в русской теоретической лингвистике определенно связано с теми идеями русских философов, которые работали в русле «реализма». Это касается и И.А. Бодуэна де Куртенэ и особенно H.С. Трубецкого.

После этого отступления от темы вернемся к Лосскому и его пониманию системы.

Систему Н.О. Лосский понимает как системность:

– и, следовательно, именно в этом заключается прорыв к «вещи в себе». Ее трансцендентность преодолевается через интенции на систему «вещей в себе», через отношение их друг к другу, а не в изолированном их предъ-явлении. Важна не вещь как объект, а объективированное отношение элементов целого.

У системы нет пустот как нет и одностороннего только притяжения или только отталкивания ее элементов, есть одновременное их взаимодействие (как в показанном случае с фонемами [e] и [o]).

а

т.е. там, где имеется оппозиция по определенным признакам, поскольку, говорит Лосский, такие отношения – не просто продукт психической деятельности человека, и не просто «чувства», не простое упорядочивание элементов (как полагал Кант), а «органическое творчество» самой системы в материи данной ей энергии (там же: 20 – 23).

а разумность таких взаимных связей и есть Логос (там же: 22 и 53).

Но если мир – система, то его основа лежит вне его, «в сверхсистемной сфере» (там же: 56 сл.), как это мы только что показали на примере звуко-фонемных реализаций той же самой идеи Лосского. То, что организует систему, не может быть в самой системе. Такую связь цельности создает над, т.е. абсолютное (Лосский по традиции называет абсолютное Богом), ибо

Абсолютное можно характеризовать только через отрицательные признаки, но не потому, что оно само по себе является отрицательным, но находится в другом измерении, и все его признаки «суть отрицания всякой отрицательности» (там же: 60). Таким образом, перед нами не учение об инвариантности как системном единстве в Идее (как полагает феноменологический подход к пониманию системы), а явный выход в иные сферы, не называемые прямо, но предполагаемые (за это Лосский и был зачислен в ряды мистиков). В переводе на наш пример с фонемным изменением, это значит, что система фонем определяется не материей звуков, а единством смысла, который с их помощью различается, т.е. в конечном счете идеей. Но то, что ноуменально в сущности – система, то в явлении предстает как функция (системность), так что всё в мире оказывается связано функциональными зависимостями – не обязательно причинного характера (Лосский 1992: 196).

Абсолютное есть высшее основание мира, не во времени, поскольку это есть «высшее условие системности», а в своей положительности (это – добро) (Лосский 1917: 63, 67).

7. Причина и истина

Мы говорим о действии энергии как осуществлении идеи, и само собой понятно, что устремление от вещи к идее как

телеологичность не отменяет причинности, но строит иную их иерархию. Вообще «мир построен иерархически <…> в направлении сверху вниз» (согласно Платону) или снизу вверх (согласно Гегелю), и верхние уровни преисполнены большей одушевленностью энергии, которая одушевляет, управляя миром; именно к ней и направлено, по мысли Лосского, телеологичное действие, т.е. процесс (там же: 200 – 201). Поскольку же всё в мире связано причинными и функциональными зависимостями, их единство и есть та цель, которую Н.О. Лосский именует телеологической;

Причина для Лосского – это интенция Я на предмет; Я творит событие, а связанный с ним объект – условия и поводы (там же: 146 – 147, 180).

В свойственном ему стиле Лосский так рисует движение «сверху вниз»:

Именно таким образом и происходят взаимообращения и превращения (преображения) содержательных форм, являющих сущность концепта в слове. При этом постепенно проявляются различные признаки качества, постепенно формируя представления о целом – потому что идея-сущность-концепт есть прежде всего качество.

В этом и заключается критерий истинности познания (знания). Для Н.О. Лосского «критерием истинности служит очевидность, т.е. самосвидетельство предмета, наличествующего в сознании самолично» (Лосский 1919: 124), а не полезность суждения (как в прагматизме) или что-либо иное. Только предложенное им понимание причины, полагает Лосский, способно подвести к постижению истины (сущности), потому что другие теории недостаточны; например,

8. Целое как ценность

Лосский исходит из представления о целом как ценности: весь мир существует в координационных связях и отношениях, из которых и вытекает сама возможность прямого познания – вчувствования в себе подобное, тем самым и постигаемое. Целое предшествует частям (элементам) точно так же, как «линия не есть продукт суммирования точек», а всякое «движение есть целое» также (Лосский 1917: 8).

и необходимы для существования этого мира (Лосский 1991а: 390).

Лосский дает определение ценности.

Такова аксиология Лосского. Она полностью укладывается в представления русских мыслителей, начиная с эпохи средневековья и основанные на градуальности этических признаков: всегда маркировано Добро и доброе, а понижение его степеней в явленности мира и дает Зло, злое – зло как отсутствие добра. Аллюзий к средневековым понятиям и представлениям у Лосского довольно много. Все они основаны именно на градуальных оппозициях.

Лосский говорит о трех типах интуиции, и каждая из них определенным образом соотносится с соответствующей содержательной формой. Чувственная интуиция является в образе, интеллектуальная – в понятии, а их синтез открывает путь для символа (постигается в мистической интуиции) (Лосский 1995).

Очень важно первое утверждение Лосского:

В этом отличие от Канта, который разводил оба источника познания.

Второе утверждение Лосского также ценно.

Если речь идет о со-знавании, co-знании, со-вести и т.п., то возникает и мысль о co-бытии. Для Лосского событие есть бытие во времени («назовем все, что имеет временную форму, словом событие»), а процесс понимается как ряд событий (пространственный их ориентир). Только понятие в состоянии создать идеальное бытие (идею); все, что есть вне времени – это идея, созидающая цельность и единство тождественной вещи. Понятие, конечно, не «создает», а только являет, указывает в явлении то, что выступает содержательным в концепте – в идее (идеальное бытие). Лосский не понимает ученых:

Идея развития и предполагает уже описанное отождествление содержательных форм друг в друге («всё во всём») посредством изменения типов интуиции. В действительности интуиция одна, она либо есть, либо ее нет. Но в конкретном идеал-реализме и интуиция предстает в конкретных своих формах, как чувственная, интеллектуальная и мистическая. Смысл познания, по Лосскому, заключается в том, чтобы путем всё более глубокого анализа постепенно исключать из представления об Я, как проявления объемлющего весь мир сверхиндивидуального, сначала тело, затем одежды, потом душевные и прочие переживания и т.п., чтобы,

В подобном следовании мысли Лосский видит свое отличие от «других форм феноменологизма». Движение мысли направлено не от вещи к идее, а наоборот, «сверху вниз», от идеи к вещи.

Третье важное уточнение, данное Лосским, касается непосредственно языка; оно дано при обсуждении философии имени у Лосева.

Лосский особое внимание уделяет именно мистической ипостаси интуиции, поскольку с ее действием связано осмысление символа.

Так престарелый философ обращается к содержательной форме, которая прежде не была предметом его рассмотрения.

9. Синтез в слове

Может сложиться впечатление, будто слово для интуитивиста не важный элемент в процессе познания, поскольку, во-первых, слово тоже данное, и, во-вторых, именно с точки зрения «слова» интуитивист и мыслит единство конкретного дерева и реальной идеи «дерево». Лосский потому и интуитивист, что интуитивно исходит из содержательных форм слова, доверяясь им в их квалификации идеи-концепта.

Именно в таком случае и возникает потребность в синтетической необходимости.

Синтетическая необходимость открывает, начиная поток откровений. Не в анализе, а только в синтетическом суждении можно постичь сокровенный смысл идеи-сущности-концепта (сколько имен накопила традиция, и это – не все из них).

В связи с этим Лосский вспоминает слова Платона, сказанные Антисфену, отрицавшему существование общих понятий («лошадь я вижу, но лошадности не вижу»):

которая помогает узреть, например, треугольность в треугольнике (Лосский 1919: 36).

Соотношение реализма и номинализма Лосский показывал на проблеме понятия в слове.

поэтому во всех своих доказательствах они выдвигают объем понятия и от него восходят к общему понятию или закону – но все частные вещи или явления никогда не объять. И

Это верно, поскольку именно реалист придает особое значение «признакам» – овеществленному содержанию понятия. В наших терминах это высказывание подтверждает, что именно в начале XX века начался круг (движение) признаков (десигнатов) – после того, как круг вещных объемов (денотатов в мысли) уже завершился (Колесов 2002: 46 сл., 93 сл.).

Лосский предпочитает синтетическое суждение «реалиста» аналитическому суждению действительного эмпирика; синтетическое суждение последовательно выделяет содержания понятий, а не их объемы (Лосский 1992: 194). Аналитическое суждение по соотношению «SP есть P» (субъект SP мыслится как уже содержащий Р), однако суждение «SP не есть P» неверно (нарушение закона противоречия: всякое A не есть не-A). Синтетическое суждение – по формуле «S есть P» («мысля S, необходимо признать его связь с отличным от него P») (Лосский 1919: 217).

Только синтетическое суждение дает новое знание (это утверждал и Кант), тогда как простое тождество аналитического суждения «мертвенно».

Последнее, что следует сказать, об отношении Лосского к слову.

Тут важна терминология, непривычная для современного читателя. Лосский говорит не о предмете, а именно об объекте (им может быть и символ), он различает слово и космическое слово (концепт «истины»), и в данном случае выделяя именно десигнат (признак, содержание понятия), а не денотат (объем, предметное значение).

10. Суждение

Для интуитивиста процесс познавания есть цепочка суждений, последовательно являющих каждый раз новый признак; в предикатах явлено последовательное развитие содержания понятия (интенсионал, собственно значение слова). Смысл суждения именно в том и состоит, что поставленный субъект требует признания предиката – между ними также существует необходимая связь, которая являет сущность в ее цельности (Лосский 1917: 11).

Цепочку следований Лосский показывает на примере, хорошо известном (Лосский 1919: 68):

Так постепенно из сущности, которая есть полнота признаков (качеств), выделяются всё новые и новые с тем, чтобы развить понятие о вещи. Объем понятия дан уже самой вещью; необходимо соединить этот объем с содержанием, извлеченным из идеи. Таким образом, Лосского интересует, в сущности, только движение десигната от символа с его типическим признаком (путь, который Лосский осуждает как традиционный) и от образа с его новым «творческим» признаком (этот путь находится в центре внимания философа, что понятно для представителя петербургской школы, школы Лейбница и Канта).

В конечном счете

Содержание… признаков… И только. Однако образ тут уже не чистое представление, а содержательная форма, которая, обладая признаком, еще не нашла своего референта. Таким референтом со своим предметным значением (объемом понятия) и станет само понятие о предмете, когда вещь и идея сойдутся в точке явленности понятием.

11. Результаты

Итак, познать «вещь в себе» возможно, поскольку она не есть «вещь для себя». Познать ее можно путем вчувствования в предмет, взятый в подлиннике. В своих воспоминаниях Лосский описывает, когда он впервые осознал такую возможность: летом на даче, сидя за письменным столом и в задумчивости разглядывая березу за окном. Эта береза (или вообще – дерево) потом не один раз появится в его работах наравне с «ласточкой Платона».

Но «вещь в себе» не совсем то же, что конкретное дерево, это идея дерева, взятая одновременно и в слиянии с самим деревом. Так понимает дело реалист. Поэтому Лосский и говорит о последовательном движении мысли (через субстанциальных деятелей), постепенно редуцирующей – один за другим – все вещные признаки предмета («тело… одежды…») вплоть до момента «умного» представления сущностных ее признаков. Другими словами, с точки зрения семантического треугольника соответствий, перед нами – вхождение в денотат из сферы референта, т.е. от являющегося предмета к предметному значению, именно к тому, что и составляет сущность идеи, или концепта в чистом ее (его) виде. Это вся вообще совокупность подобных же предметов, возможных где-либо, их совмещенность в общем, в абсолютном («черная дыра» концептуального квадрата). Явленность же предметного значения предстает в виде образа. Тут и грезы Бергсона, и память Платона, и береза за окном даже тогда, когда ты уже в эмиграции.

Так формируется объем понятия. Объемность вещи явлена наглядно, «в подлиннике», она идет от вещи на наблюдателя.

Однако и содержание понятия составляет важное свойство идеи-концепта, данное как абсолютное отсутствие всяких признаков («белое безмолвие» концептуального квадрата). И вот эти-то признаки качества идут уже не от вещи, а от интуиции наблюдателя, тем более изощренной и даже мистически энергийной, чем чаще наблюдатель упражняется в своих наблюдениях над березами и ласточками. Качества содержания идут от символа, который (напомним) не имеет ни своего значения S, ни своего собственного предметного значения D, но обязательно представлен вещно как референт R. Тем самым символ равен вещи феноменально (и может служить наводящим принципом постижения вещи: подобное познается подобным – «априорный принцип»), но превосходит вещь ноуменально: символ содержит в себе те самые заимствованные от образов признаки, которые необходимы для построения содержания понятия.

Н.О. Лосский – представитель петербургской школы, идеи Лейбница и Канта ему не чужды, он в них воспитан и образован, они всё время ощущаются в его философствовании, возникают под разными именами, как это и принято у философов. Что такое врожденные идеи Лейбница или априорные категории Канта? То же, что и общие понятия или априорные принципы Лосского. Те самые «символы», которые помогают строить понятие в трехмерном пространстве явленного. Что и происходит, когда объемы от образа и содержания от символа велением интуиции наблюдателя сходятся в общей точке и облекаются в плоть слова; в слове они же суть предметное значение D (объем понятия) и просто значение S (содержание понятия). Это открытие настолько поразило Лосского, что и о нем он рассказал в воспоминаниях. Случилось это на Гороховой, когда он ехал на извозчике вместе с Аскольдовым.

«Вещь в себе» познается в одномоментном акте интенции на предмет через символ идеи – и явлением себя вещи. Интуиция оказывается всего лишь зашифрованной в подсознании прошлым знанием, которое представляет собою культуру, в том числе и культуру мысли. Интуитивизм Лосского внутренне историчен. Он показывает, что с развитием знания и обогащением культуры символами проникновение в «вещь в себе» будет всё менее сложной задачей, и притом для всё большего круга «наблюдателей». Лосский тем самым верно заметил нарастающую тенденцию «современной науки склоняться к субъективному идеализму» в результате учета психологических особенностей индивидуумов с их индивидуальным типом интуиции (Лосский 1908: 3 – 5). В отношении языка это тем вернее, что язык по определению связан как с социальной, так и с психической стороной деятельности человека. И вообще основан на интуиции.

Путь развития мысли в «синтетической модели» Лосского – от целостной вещи до элементов, данных как сущностные признаки отношения.

Абстрактное всегда есть общее понятие, т.е. приближение к концепту. Дифференциальные признаки фонем у Романа Якобсона произошли из этой идеи Лосского.

Вместе с тем, важна конкретная увязка идеи с вещью, не вышедших (ни та ни другая) из своей системы.

самим предметом – но в сознании.

Не приписал ли я Лосскому того, чего тот не говорил? Ведь у него познание осуществляется вовсе не через символы (у него и речи о них нет): только напрямую с помощью общих понятий. Но общие понятия суть концепты, которые тоже подлежат импликации в явлении, а выступают они в слове как символы.

Нет, всё верно.