Виски обжигает, но голову не прочищает. Я сижу в кожаном кресле у камина и смотрю, как низкое солнце пробивается между деревьями, освещая дорожку к озеру. Отражение, которое смотрит на меня, выглядит таким же выжатым, как и я сам: челюсть сжата, галстук отброшен, ворот рубашки расстегнут. Груз Нью-Йорка все еще липнет ко мне, но дело не в трех неделях встреч. Не в джетлаге. И не в давлении, когда приходится держать все под контролем.
Дело в ней.
В Эди. Я ставлю стакан и вдавливаю ладони в глазницы, будто пытаюсь стереть увиденное. Бесполезно. Ее образ — сливочная кожа, блестящая от воды, мягкая впадинка у горла, когда она удивленно глотает, фужер шампанского, небрежно свисающий из пальцев. И чертов Джейми, развалившийся, как плейбой-принц, с ленивым обаянием, выкрученным на максимум, предлагающий мне раздеться и присоединиться.
Я твердил себе, что трех недель в Штатах хватит, чтобы вернуть голову на место. Пусть она до сих пор не оступилась ни разу — это не повод терять бдительность.
Я резко выдыхаю и с силой ставлю стакан на стол. Он дребезжит, но не разбивается. Я должен радоваться, что она обжилась. Испытывать облегчение оттого, что она не надрывается. Но я не рад. Я чертовски зол. Последние три недели я изо всех сил старался о ней не думать и стоило мне переступить порог, как кроме нее я больше ничего не вижу.